Глава № 33 Лера

На дрожащих ногах выхожу из дома и боюсь посмотреть на Данькино лицо. За ночь должны проявиться синяки, да и в темноте плохо разглядела. Еще злюсь на него, на его поступок. И на то, что он сдался. Я пока не готова сдаться, я еще поборюсь. Иначе потом буду сильно жалеть. Хотя я и так уже жалею. И что влезла, и что впустила его в свою жизнь, и что привязалась.

Даня уже стоит у калитки, и я машу ему рукой, чтобы заходил. Сажусь на лавочку, раскладываю на коленях косметику. Он нерешительно садится рядом, и я поднимаю взгляд. Вздох облегчения вырывается из груди — все не так плохо, как я ожидала.

Беру тональник и спонжиком аккуратно наношу на ссадины и синяки. Хорошо растушевываю, чтобы не было заметно.

— Ты представляешь, что будет, если пацаны увидят это на моем лице? — ворчит он.

— Не увидят, — говорю я. — Косметика хорошая, как вторая кожа. Если близко к ним не будешь подходить, никто не заметит. На крайний случай можешь сказать, что с девчонкой целовался, она испачкала.

— А что я Вовке скажу? Он придет красивый, а я нет, — снова ворчит он.

— Может, ты ему уже скажешь правду? — говорю я. — Он вроде нормальный. Не пойдет же он трепаться на каждом углу.

— Нет, — отвечает Даня и чешет место, где я уже нанесла тональник. Я цокаю, и он тут же убирает руку. — Никому не скажу.

— Не трогай лицо руками! — ругаюсь я. — Если ты придешь без синяков, и они внезапно появятся ко второму уроку, будет очень странно.

Я наношу последний слой, хорошо втираю его и убираю спонжик. Беру его за подбородок и кручу лицо в разные стороны.

— Отлично получилось. Косметика незаметна совсем. Ссадины чуть проглядывают, но как застарелые. Издалека точно не видно.

Протягиваю ему зеркало, он пару секунд смотрится и возвращает мне.

— Осталось причесаться, надеть колготки и розовый шарфик, — опять ворчит он. — Надеюсь, ты Роману об этом не расскажешь?

— Постараюсь, — улыбаюсь я и убираю косметику в рюкзак.

Мы уходим в школу, и он все еще недоволен своим преображением. Хмурится, руки постоянно тянутся к лицу, но останавливает себя.

— Как дома дела? — спрашиваю я.

— Ты знаешь, на удивление хорошо, — говорит он. — Отец утром ушел на работу, трезвый, без похмелья. Что-то напевал под нос, пока собирался. Не скажу, что я больше его не ненавижу, но он меняется.

— А мать?

— Пытается в доме что-то сделать. Перестирала шторы, отмыла окна. Только в общем хаосе это капля в море. Проще сжечь этот дом, чем пытаться там что-то изменить, — хмыкает он.

— Это уже неплохо, они не сидят просто так.

— Я не думаю, что они боятся меня потерять, — вздыхает он. — Плевать им на меня. Они боятся последствий. Штрафов, административки.

— Хотя бы так, — выдыхаю я. — Лучше, чем безразличие.

Мы доходим до школы, и на крыльце видим Вовку и Полину. Да, ему досталось определенно больше, чем Дане. На скуле огромный синяк, бровь рассечена, губа тоже.

— Я не понял, — говорит Вовка, — а ты почему без синяков?

— Потому что, — отвечает Даня. — А еще раз в драку полезешь, я не буду тебе помогать.

— А ты в курсе, что эта шпана из нашей школы? — говорит Вовка. — Подошли сейчас ко мне, руку жали. Так что я теперь местный герой!

— Герой… — бурчит Даня, открывая дверь. — Идиот ты, а не герой.

Вовка смеется, ему весело. Полина закатывает глаза, глядя на меня, как Даня пропускает меня первой в школу, придерживая дверь. Не лопнула бы от злости и ревности.

В школе мы снова каждый сам по себе. Он — в своей компании, я — в своем одиночестве или с Диной. Я не пытаюсь лезть в его мир, потому что здесь наши миры по-прежнему разные. Он все еще любит внимание, а я пытаюсь его избежать. Это не обижает меня, скорее, наоборот. Я вижу, что он общается, смеется, ведет себя естественно в своей среде. Хуже было бы и ему, и мне, если бы он поник.

Я понимаю, что он сдался, что смирился, и сейчас пытается сохранить хоть часть того лица, что у него было. Пусть так.

Третий урок ведет классный руководитель. Сначала все идет нормально, потом она начинает отвлекаться, глядя вглубь кабинета. Обрывает себя на полуслове и всматривается. Я понимаю, куда смотрит, а точнее на кого.

Медленно перевожу взгляд на Даню и внутри все застывает. На щеке расплывается синяк. Видимо, неосознанно стер старательно намазанный тональник. А учитель смотрит и смотрит. Даня не особо реагирует на ее взгляд — то утыкается в учебник, то болтает с Вовкой. Хоть бы закрыл ладонью это безобразие!

— Даниил, — говорит она, и он быстро поднимает на нее взгляд. — Идем со мной.

Ну все. Сейчас она поведет его к директору, а тот позвонит в опеку. И он ведь не сможет доказать, что это не родители его побили, а нарвался на хулиганов. Конечно, ему никто не поверит.

Слежу взглядом за тем, как Даня поднимается со стула и с абсолютным смирением идет к учителю. Она еще всматривается в синяк на его лице, вздыхает и выходит из кабинета. Он выходит за ней и захлопывает дверь.

Я смотрю на дверь, ручка подрагивает в моей руке, нога начинает отбивать ритм под столом. В классе поднимается шум, все начинают болтать и смеяться. Никто не понимает, что их старосту, их кумира только что увели на казнь. А если бы знали правду, чтобы они сделали? Ровным счетом ничего. Потому что во взрослом мире у нас нет права голоса, мы — приложение к родителям, от которых и зависит наша судьба.

Я не виню учителя — она делает то, что должна. Была слепа все эти годы, а когда открыли глаза, приняла на себя ответственность за своего ученика. Она должна рассказать — это ее обязанность. Она — взрослый, живущий в системе и подчиняющийся ей.

Это невыносимо! Я бросаю ручку на стол, она прокатывается и падает на пол. Я подскакиваю со стула и бегу на выход. В коридоре их нет. Бегу в сторону кабинета директора с бешено бьющимся сердцем — лишь бы успеть! Заворачиваю за угол и вздох облегчения вырывается из груди. Даня с учителем стоят в холле и дружно оборачиваются на меня.

— Елена Викторовна! — говорю я и подхожу ближе. — Не надо, пожалуйста. Он не виноват, это я его ударила.

— Что? — говорит она. — Почему?

— Он… Назвал меня бездомной. Потому что мы постоянно переезжаем, и у меня нет настоящего дома, — вру я. — Сами понимаете, для меня это очень больная тема.

— Лер…

— Нет, послушайте, — перебиваю я. — У меня никогда не было настоящего дома. Я даже ни разу не видела бабушку с дедушкой. У меня нет друзей, и не будет. Я вечно новенькая в школе, и для меня это самое большое оскорбление. Может, он не со зла вскрыл мою рану, но он сделал это. И я не сдержалась.

— Даниил, это правда? — спрашивает она.

Он молчит, и, если сейчас он разнесет мою историю в пух и прах, я ему и правда врежу. Я только что оголила свою уязвимость, и он должен понять, что я не просто так это сделала.

— Я просто пошутил! — быстро говорит он. — И уже извинился.

— Елена Викторовна, давайте сделаем вид, что ничего не было, — говорю я. — За выходные у него все пройдет.

— Лер, ты же знаешь его историю, вот зачем ты его бьешь? — с упреком говорит она. — Его как хрустальную ваза нужно беречь.

— Я понимаю, — говорю я и опускаю взгляд.

— До конца уроков отсидись в туалете, — говорит она Дане. — На перемене забирай вещи и дуй домой. Если об этом кто-нибудь узнает, достанется мне в первую очередь!

— Не узнает, — говорит Даня. — Спасибо!

Он кидает в меня взгляд, полный упрека, но отступает и уходит. От облегчения плечи заваливаются вперед, с души падает неподъемный груз.

— По поводу нашего разговора, — говорит учитель. — Мне удалось собрать деньги. Не сильно много, но может еще кто из родителей поучаствует.

— Я добавлю еще, — тихо отвечаю я. — Только не говорите, что это я! Пусть думает, что это полностью ваша идея, а деньги только родителей.

— Лер, ты же понимаешь, что это борьба с симптомами? Ну сделают они ремонт, где гарантия, что его родители изменятся? Они поймут, что все сделали за них, и вообще откажутся меняться.

— Это все потом, — говорю я. — Сначала нам нужно выиграть время. Вы поговорите с ним на перемене, скажите о деньгах. Он будет отпираться, но вы настаивайте. В выходные нужно начать ремонт.

— Он справится один? — спрашивает она.

Я улыбаюсь ей.

— Он не один, — тихо говорю я.