Пролог

Я бегу со всех ног. Проклятый автобус грозится отъехать от остановки раньше времени. Раскалённый утренним солнцем пыльный воздух заполняет каждую мою альвеолу. Закашливаясь, влетаю в последние двери, подпирая своим телом теснящихся пассажиров. Пот струится по спине. Голова слегка кружится от неожиданного спринта за общественным транспортом и спёртой во всех смыслах автобусной атмосферы.

— Прикладываем карточки! Оплачиваем проезд! — неприятный голос раздается откуда-то из середины переполненного автобуса.

Ковыряюсь в сумочке, нахожу проездной прямо под мятым медицинским халатом.

«Опять как из задницы!» — проскальзывает ворчливая мысль в голове.

Ляжки начинает неприятно саднить — натёрла. Кажется, я с каждой минутой всё сильнее ненавижу своё тело. Непривычные для Петербурга жаркие июльские деньки не прибавляли любви к себе. Вечное ощущение духоты, постоянное потоотделение, рыжие веснушки и солнечные ожоги на бледной коже сопровождали меня ежегодно.

Мама говорила, что я похожа на одуванчик. Маленький, упрямый, некрасивый. Только у одуванчиков есть пух, с помощью которого они разлетаются по миру. А у меня не было никого — ни братьев, ни сестёр, ни близких друзей. Только конспекты, пациенты и он. Роберт Сергеевич.

— Как жаль, что такая молодая девица и такая полная…— рядом на сиденьях громко перешёптывались две старушки, украдкой поглядывая в мою сторону, — Я бы на её месте эти рыжие патлы хоть в косу заплетала, жарко же…

Я измученно выдыхаю. Шансов ускользнуть от их пристального изучения меня, протиснувшись вглубь автобуса, нет никаких. Втыкаю наушники, пытаясь не слушать унизительные пересуды двух божьих одуванчиков, и устремляю взгляд в окно на противоположной от них стороне.

Песня про разбитые блюдца и плачущую девочку вызывает волну жалости к себе, которая сменяется потоком самоуничижения.

«Вот не поступишь в аспирантуру, курица, будешь хирургом в сельской поликлинике пахать и не увидишь своего Роберта больше!» — внутренний голос добавляет масла в огонь.

Я закусываю нижнюю губу. Мысль о том, что я могу потерять зыбкую нить общения с Робертом Сергеевичем, отравляет мне душу. Он — один из лучших хирургов в городе, учиться у него мечтают многие, но упрямец не берёт к себе девушек и тщедушных парней. Грёбаный сексист.

«Ну уж не хирургия тебя в нём привлекает, Марьянка, не ври себе!»

Да… такие девушки, как я, его явно не интересуют. Я видела длинноногих напомаженных медсестёр с модельной внешностью с его отделения. Интересно, со сколькими он переспал? Фу! Говорят, он других на работу даже не рассматривает.

От мысли, что я никогда не впишусь в подобные стандарты, захотелось плакать. Нижняя губа предательски затряслась. Глаза затянуло водой.

«Лебедева! Хватит нюни распускать! Ты подготовила проект, внесла все правки, сейчас быстренько отстреляешься… получишь отказ и закроешь для себя эту дверь!» — пессимистичный настрой уже набрал обороты.

— Остановка «Петроградская улица», — громко объявила кондукторша.

Наконец-то моя!

Вываливаюсь из душного автобуса, размазывая предательски выкатившиеся слёзы по щекам.

До больницы, где работает мой «идол», осталось несколько десятков шагов. Ноги будто отказываются туда идти. Сердце сжимается, и в голове возникает мысль о прощании. Я ведь прекрасно понимаю, что сейчас получу очередной и, скорее всего, последний отказ быть моим руководителем. На этом всё закончится для меня. Возможно, насовсем.

В голове разворачивается картина, как я прыгаю с моста прямо в Неву.

«Дура какая! Тебе жить и жить ещё…» — диалог с самой собой всё никак не клеился.

А может, признаться ему? Что он мне нравится, что я влюблена, вдруг это чем-то поможет?

«Разве что развеселит его и заодно ещё медсестёр с отделения, вот смеху-то будет над толстой рыжей девкой!»

Сжимаю кулаки, злюсь сама на себя, отбивая каблуками по асфальту ритм ненависти к себе.

Входную дверь в больницу я толкаю с таким чувством, будто иду на эшафот. Сердце колотится где-то в горле, ладони взмокли, а в животе стая злых бабочек устроила рок-концерт.

— Лебедева, ты чего такая красная? — окликает меня охранница тётя Зина, жующая пирожок. — Роберт Сергеевич на месте, я видела, как он заходил. Опять со своим проектом припёрлась?

— Угу, — мычу я, проскальзывая мимо.

Она что-то говорит вслед, но я уже не слышу. Коридор больницы кажется бесконечным. Каждый шаг отдаётся эхом в пустом отделении — плановое проветривание, никого нет, только заведующий каждый день на работе.

Подхожу к его кабинету. Одёргиваю мятый халат, который дома казался почти приличным, а сейчас висит на мне мешком. Поправляю кудрявые всклокоченные пряди, прилипшие ко лбу. Бесполезно. Я знаю, как выгляжу.

— Роберт Сергеевич! — мой голос звучит бодрее, чем я себя чувствую. — Я знаю, вы здесь! Можно войти?

Тишина. Потом усталое:

— Заходи.

Я вхожу и на долю секунды замираю.

Он сидит в своём кресле, такой... невозможный. Идеальные черты лица, лёгкая небритость, которая ему безумно идёт, удивительного оттенка платиновые волосы чуть растрёпаны. Проницательные тёмно-серые глаза, и взгляд, обманывающий своей добротой. Его идеально выглаженная бирюзовая хирургичка открывает раскаченные руки.

От потрясающего аромата кофе в его кабинете у меня подгибаются колени, или не от кофе...

Я запомнила этот запах навсегда. Даже потом, в другом мире, где не было ни кофе, ни больниц, я иногда просыпалась с этим вкусом на губах — горьковатым, обжигающим, его.

Соберись, дура!

— Роберт Сергеевич, я на минуту! — выпаливаю зачем-то, застывая в проёме двери, потому что ноги отказываются идти дальше. — Я только спросить… Вы смотрели мой проект? Ну тот, по мини-инвазивным методикам? Я на почту вам отправила вчера… Я… Я там переделала третий раздел, как вы советовали… — звуки, которые я издаю, больше напоминают лепетание.

Смотрю на него и вижу, как на его лице появляется то самое выражение. Снисходительное. Осточертевшее.

— Лебедева, — начинает он, и это уже звучит как приговор. — Сколько ещё раз повторять?

— Я помню, — вздёргиваю подбородок, пытаясь сохранить достоинство и самообладание, хотя внутри всё дрожит. — «Хирургия не для женщин, идите рожайте»... Но я хочу работать! С вами!

Делаю несколько шагов вглубь кабинета. Теперь нас разделяет только стол.

Он вздыхает. Этот вздох режет по живому.

— Я подумаю.

И отворачивается к окну.

Всё. Конец.

Я стою, сжимая ручку сумочки так, что костяшки белеют. Хочется топнуть ногой, закричать, разрыдаться. Но я только молча разворачиваюсь, собираясь покинуть кабинет ни с чем.

Как-то всё нелепо…

В коридоре раздаются быстро приближающиеся шаги. Тяжёлые. Злые.

Я не успеваю сдвинуться с места, как дверь резко распахивается настежь. В проёме вырастает мужчина. Небритый, с красными безумными глазами. От него разит перегаром и потом.

От его появления я невольно вжимаюсь в угол стола. Он даже не смотрит на меня. Он смотрит на Роберта.

— Где Добровольский? — рявкает мужчина.

Я вижу, как Роберт Сергеевич медленно ставит чашку с кофе. Вижу, как напрягается его нижняя челюсть. Как спокойно, даже слишком спокойно он отвечает:

— Добровольского здесь нет. Отделение закрыто.

Его голос звучит непривычно.

— Врёшь!

Мужчина шагает в кабинет. Я неуклюже прижимаюсь к столу, словно пытаясь стать невидимкой. Уйти, надо уйти! — но ноги отчего-то не слушаются.

— Я знаю, он здесь! Он всегда здесь торчит! Скажи ему, пусть придёт!

Роберт Сергеевич смотрит на меня. Всего на миг. В глазах — приказ: УХОДИ. Чёткий, как разрез от его скальпеля.

Но я не могу. Я просто не могу пошевелиться.

Мужчина дёргает плечом, и спортивная сумка падает на пол с глухим стуком. А в руках у него...

О Боже!!! Ружьё.

Я зажимаю рот ладонью, чтобы не закричать. В голове шумит. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно во всей больнице.

— Я не вру, — голос Роберта звучит всё так же спокойно, будто он не с ружьём разговаривает, а на консилиуме обсуждает пациента. — И даже если бы Добровольский был здесь, я бы не стал его звать. Объясните, что случилось.

— Он мою жену угробил!

Голос мужчины срывается. Я словно в замедленном кино вижу, как трясутся его руки и как палец ложится на курок.

— Операция была пустяковая, а она не очнулась! Он сказал — осложнение! Какое, нахрен, осложнение?! Она здоровая была!

Роберт Сергеевич говорит что-то про четвёртую стадию, про то, что ничего нельзя было сделать. Я почти не слышу слов. В висках бешено стучит пульс.

— Добровольского здесь и правда нет. Положите ружьё, давайте всё обсудим.

— Обсудим?!

— Я с тобой ничего обсуждать не буду! Ты его не зовёшь, значит, сам виноват!

Щелчок взводимого курка — самый страшный звук в моей жизни. Внутри меня всё обрывается.

Неужели именно сейчас наступит несчастливый финал?

Роберт Сергеевич переводит взгляд со стрелка на меня. На этот раз его глаза не приказывают. В них вспышка ужаса. Не за себя. За меня.

— ЛЕБЕДЕВА! НАЗАД! — рявкает он так, что стёкла звенят.

В ту же секунду Роберт резко подрывается со своего места и с какой-то немыслимой скоростью хватает меня за плечо, отталкивая с такой силой, что я падаю вниз сбоку от стола.

Резко. Выстрел. Грохот. И следом — мой собственный крик: «НЕТ!», разрывающий горло.

Роберт Сергеевич отлетает к окну, на его груди в момент расплывается алое пятно. Он сползает по стене.

Я, не помня себя от ужаса, оказываюсь рядом. В одно мгновение я уже на коленях, зажимаю зияющую рану, из которой хлещет кровь. Горячая, липкая, скользкая — она пропитывает его рубашку, сочится потоком сквозь пальцы, заливая пол.

— Нет-нет-нет! — бормочу я, не понимая, что делаю. — Роберт Сергеевич, пожалуйста, не надо…

Я забываю про убийцу, всё ещё стоящего за моей спиной в кабинете. Мне плевать на мою безопасность и жизнь. Весь мой мир сужается до одной точки.

Не умирай. Только не умирай. Я же… я же…

— Вы же даже не знаете, как я вас… — слёзы душат, слова застревают в горле.

Он смотрит на меня. Его глаза — такие ясные, такие невозможные. И в них нет боли. Только... только что-то тёплое?

Второй выстрел за спиной. Грохот упавшего тела. Я даже не оборачиваюсь. Мне всё равно.

— Держитесь, — шепчу я, размазывая по лицу его кровь и свои слёзы. — Держитесь, сейчас я кого-нибудь позову… — хотя понимаю, что это бесполезно. Я видела такие раны. Я знаю, что это конец.

И вдруг — гул.

Низкий, вибрирующий, от которого закладывает уши. Он идёт отовсюду. И свет. Изумрудный, слепящий, заливающий всё вокруг.

Я поднимаю голову и вижу, как над нами вместо белого потолка разверзается воронка. Она засасывает бумаги, осколки стекла, пыль. Она пульсирует, дышит, живёт.

— Что… что это? — выдыхаю я одними губами.

Воронка дёргается. И Роберта начинает поднимать в воздух. Его тело отрывается от пола, плывёт вверх, прямо в изумрудное сияние.

Это какая-то галлюцинация на фоне стресса!

— НЕТ!

Я вцепляюсь в его руку. Мёртвой хваткой. Изо всех сил.

— Вы меня не бросите!

Меня отрывает от пола вместе с ним. Закручивает. Ударяет о стену. Тащит.

А потом меня накрывает странное, ни на что не похожее чувство. Словно кто-то невидимый, заботливый поправляет мне прядь волос, упавшую на лицо, и шепчет: “Ты справишься, касатка. Ты теперь сильная”.

Но я не понимаю этих слов. Я вообще уже ничего не понимаю.

Боль. Темнота. И только мысль, пульсирующая в голове:

Я держу его. Я не отпущу…