Глава 8

Юля

– Папа никогда не обедает на работе.

Делится со мной Алиса по пути в кафе, отчего решение привезти Ларину в офис что-нибудь вкусненькое созревает мгновенно. Я методично раскладываю картошку с котлетами по лоточкам и привлекаю малышку к украшению песочного пирога ягодами.

– Как в школе, крошка? – интересуюсь у Алисы между делом и боковым зрением фиксирую, как она закусывает нижнюю губу и отводит в сторону глаза. – Что случилось?

– Яна сказала, что Дима со мной дружит только потому, что у меня папа – депутат.

Переживает, конечно. Смотрит на меня с плохо скрываемой грустью. Мне же хочется отвесить ее однокласснице подзатыльник, хоть бить детей неправильно, негуманно и дальше по списку.

– А кем работает папа у Димы?

Осторожно интересуюсь и попутно укладываю контейнеры с едой в сумку, получая вполне закономерное.

– Банкир.

Выдыхаю тихонько. Иногда дети бывают очень злыми. А подростки и вовсе славятся любовью друг друга потроллить. Помню об этом прекрасно, хоть с окончания школы прошло уже много лет, и не забываю, как часто спасал меня от травли Демьян.

– Скорее всего, Яне нравится Дима, и она тебе просто завидует.

– Правда?

Воспрянув духом от моих слов, доверчиво прижимается ко мне Алиса, и я крепко ее обнимаю и глажу по спине, роняя уверенное «правда».

К счастью, все эти тревоги быстро улетучиваются, стоит только Ларину очутиться в непосредственной близости от дочери. Мой фиктивный жених и по совместительству любящий родитель подхватывает кроху на руки и устало улыбается, я же в очередной раз поражаюсь их сходству.

И проявляется оно вовсе не во внешности – в жестах и мимике. Дочка с отцом абсолютно одинаково выгибают левую бровь, хмурят высокие лбы и улыбаются тоже одинаково. Искренне и широко, отчего свет мгновенно заполняет пространство в радиусе десятка метров.

– Спасибо, Юль! Очень вкусно.

Ларин благодарит меня с набитым ртом, а я отчего-то смущаюсь. Хоть наша помолвка не больше, чем фарс, мне нравится заботиться о Демьяне. Наверное, потому что он не воспринимает все как должное и, словно ребенок, радуется горячим котлетам и самому обыкновенному пюре.

Жалко, что умиротворение длится недолго. Спустя пару минут в дверь раздается нетерпеливый бойкий стук, и в кабинет просачивается вызывающе одетая девица. Шелковая обтягивающая блузка топорщится на ее груди внушительного размера, черная короткая юбка подозрительно смахивает на пояс для ревматизма, как любит говорить моя бабушка, а в ее туфлях на убийственных каблуках, я уверена, очень удобно… сидеть.

– Здравствуйте. Я на собеседование, – жеманно произносит она, только вот Демьян не разделяет переполняющего ее оптимизма.

– Девушка, а кто вам сказал, что мы ищем стрип… кхм… экзотическую танцовщицу? – жестко высекает Ларин и откладывает вилку в сторону.

Вдох. Выдох. Пауза.

Обычно я нормально воспринимаю окружающий мир и не ревную мужчин к представительницам противоположного пола. Но сейчас все скатывается с привычных рельс, и жгучая ревность окатывает кислотой грудь. Давно забытое чувство восстает из пепла, как феникс, и царапает когтями ребра.

Вызывает потребность положить ладони Демьяну на плечи и склониться к нему, проникновенно шепча.

– У тебя обед остывает, ешь.

Да, я не готова уйти из кафе и быть рядом с Алиской двадцать четыре часа на семь, но и терпеть рядом с ребенком эту пародию на нормальную няню я не хочу. Или дело все-таки в мужчине, чью невесту я вынуждена играть?

К счастью, малышка не дает мне долго копаться в себе. Она ерзает на коленях отца, изучает брюнетку из-под полуопущенных ресниц и категорично заявляет.

– Пап, она мне не нравится.

– Мне она тоже не нравится, Демьян, – произношу негромко и отстраняюсь от Ларина, опираясь бедром о стол. – Если тебя, конечно, интересует наше мнение.

Не знаю, чем именно я задеваю депутата, позой ли, словами, интонациями, но он отчего-то начинает рассматривать меня пристально. Ни одной детали не пропускает так, что мне хочется съежиться и спрятаться в стоящий у стены шкаф. Ларин тяжелым взглядом ощупывает меня всю, после чего возвращается к моему наверняка раскрасневшемуся лицу и довольно хмыкает.

– Интересует.

Выносит вердикт он и принимается доедать котлеты с пюрешкой. Внимания на мнущуюся в проходе соискательницу не обращает, зато умудряется что-то рассказывать дочери вполголоса, вызывая у Алиски широкую счастливую улыбку.

– А я? – спустя пару минут, брюнетка все-таки решает напомнить про свое существование. Откашливается, поправляет топорщащуюся блузку и пытается одернуть ультракороткую юбку вниз. Юбка наотрез отказывается сотрудничать.

– А. Что. Вы? Вы разворачиваетесь на сто восемьдесят градусов и идете туда, откуда пришли.

– Но…

– Вы не нравитесь моей дочери. Вы не нравитесь моей будущей супруге. И мне вы, кстати, тоже не нравитесь.

Достаточно жестко заканчивает собеседование Демьян, я же испытываю малодушное удовлетворение. Ревность отступает, становится гораздо легче дышать, и я ловлю себя на мысли, что откровенно любуюсь другом детства.

Его упрямыми скулами, сильными жилистыми руками, мощным подбородком. Хотя внешность – это сущая мелочь по сравнению с тем, как Демьян общается с дочерью. По-настоящему меня подкупает именно искренность, с которой он отвечает на Алискины вопросы, и забота, сквозящая в каждом его жесте.

– Сладкова, а тебе мама не звонила?

– Моя?

– Твоя.

– Звонила, – перестав разглядывать хитро щурящегося депутата, я опускаю голову вниз и, облизав губы, признаюсь. – Я трусливо не взяла трубку.

– Не поможет, – смеется Ларин и поднимается на ноги, поудобнее перехватывая жмущуюся к нему Алиску. – Она жаждет объяснений. Так же, как и моя родня. Так что готовься.

– К чему?

– К официальной помолвке.

Слова падают между нами тяжелыми булыжниками, и я гулко сглатываю. Рот стремительно превращается в пустыню Сахару, ладошки потеют, а сердце грозит проломить грудную клетку.

Одно дело сообщить журналистам, что ты – невеста политика Ларина. Совсем другое – объявить об этой своей семье.

– А может мы…того? Скажем им, что уже помолвились?

Я не боюсь купаться на Крещение в ледяной воде, не страшусь очередей в поликлиниках, на почте или в МФЦ, но от одной мысли, что перед родными придется разыгрывать спектакль, становится немного не по себе.

Мама сто раз намекала, что часики тикают и пора выходить замуж. Папа на каждом застолье кричит, что хочет воспитывать внуков, и красноречиво на меня косится. А я откровенно не понимаю, почему братья «еще не нагулялись», а мне пора создавать семейный очаг и поддерживать в нем огонь.

– Не прокатит.

Ухмыльнувшись, Демьян без труда читает то, что большими буквами написано на моем лбу, и качает головой. Мне же остается лишь обреченно вздыхать. Назвалась груздем – придется и в кузов залезть, и колечко обручальное примерить, и журналистам попозировать.

– Не кисни, Юлька. Больно не будет.

Хмыкнув, лукаво подмигивает Ларин и шутливо щелкает меня по носу. Опускает дочку на пол, облачается в черное длинное пальто, превращающее его в Лондонского денди, и терпеливо ждет, пока мы с Алиской оденемся, обмотаем шарфы вокруг шей и потопаем вслед за ним.

– Вот бы сейчас на необитаемый остров… или в Архыз, на худой конец.

Произношу мечтательно, выходя на улицу из полутемного коридора, и скатываюсь по лестнице. Проскальзываю пару метров по плотно утрамбованному снегу и торможу около разлапистой голубой ели. Запрокидываю голову вверх и, как в детстве, ловлю языком снежинки.

Как будто мне пять, как будто я до сих пор верю в Деда Мороза и в новогодние чудеса и как будто самая большая проблема – это закончившиеся дома мандарины.

– Простудишься, Сладкова! – в это мгновение, пока я рассеянно разглядываю невероятное лазурное небо, Демьян отрывает меня от земли и перебрасывает через плечо. Так что перед глазами теперь не безбрежная голубая гладь, а черная ткань, прикрывающая упругую депутатскую задницу.

– Ларин!

– Что, Ларин? Заболеешь и нас с Алиской заразишь. А нам простывать нельзя. У меня предвыборная гонка на носу, у Лиски – рождественский утренник.

Демьян несет меня к стоящему у обочины автомобилю легко, словно пушинку, малышка скачет за нами вприпрыжку, и все это так естественно, что я даже не задумываюсь, как быстро я влилась в чужую жизнь и примерила на себя роль мамы.

Я машинально стряхиваю с Алискиного полушубка растаявший снег, инстинктивно ее обнимаю и грею ее ладошки своими. Она же доверчиво ко мне прижимается, поливает синью красивых глаз и едва различимо шепчет.

– Юль, ты же не бросишь нас с папой? Никогда-никогда.

Выдыхаю судорожно и прикусываю язык. Я не люблю давать обещаний, которые не смогу выполнить, но кроха смотрит на меня с такой безрассудной надеждой, что я шумно втягиваю кислород и все-таки произношу.

– Никогда-никогда.

По дороге домой Алиса засыпает. Кладет голову мне на колени, а я задумчиво перебираю ее волосы. В салоне авто тепло и уютно, пахнет хвоей от висящего на зеркале заднего вида ароматизатора, и меня даже немного укачивает. Пока Демьян полушепотом обсуждает что-то по телефону.

Голос у него красивый. Низкий, бархатный. С хрипотцой. От его интонаций по моей коже частенько бегут мурашки, хоть я и стараюсь не поддаваться проклевывающейся симпатии.

И сам он мужественный и надежный. Про таких говорят – за ним, как за каменной стеной. Я, наверное, никогда не пойму его бывшую жену, сбежавшую к горе-фотографу с якобы огромным потенциалом.

Рвано выдохнув, я прогоняю мысли о яркой, но до безобразия пустой Инессе и остаток пути провожу в комфортном молчании. Рассматриваю проносящиеся в окне многоэтажки и стараюсь не потревожить тихо сопящую у меня на коленях малышку.

Ларин тоже не хочет будить дочку, поэтому максимально осторожно вытаскивает ее из машины и несет к подъезду, прижимая к себе. Сам избавляет ее от ботиночек и верхней одежды, сам укладывает на кровать и укрывает одеялом.

Для него это, скорее всего, рутина и вошедшая в привычку мелочь. Но для меня это серьезный маркер. Демьян – хороший отец, пусть в этом и сомневается.

– Чай будешь?

Сменив свитер с джинсами на мягкий флисовый костюм, я вместе с Лариным направляюсь в кухню и принимаюсь хлопотать. Желание всех накормить – это у меня от мамы. В доме, где два вечно голодных подростка постоянно таскают что-то со стола и периодически опустошают холодильник, должно быть много еды.

Такая вот аксиома.

– Давай.

Соглашается Демьян, а я исподволь его изучаю. В серых свободных штанах, болтающихся на бедрах, в широкой белой футболке он совсем не похож на политика, которого все привыкли видеть. Его движения плавные и тягучие, поза расслабленная, кажется, даже черты лица стали мягче.

Заварив молочный улун, я разливаю его в две кружки и никак не могу избавиться от вопросов, вертящихся на языке. Набираюсь смелости и все-таки озвучиваю то, что не дает покоя.

– Скажи, вот как можно отказаться от собственного ребенка?

– Как показала практика, очень и очень легко, Юль.

Чашка жалобно звякает о блюдце, потому что мои пальцы дрожат, зато у Ларина не дергается ни один мускул. Вероятно, он все это давно пережил и перемолол, а вот я никак не могу смириться с вызывающим протест поступком молодой красивой женщины.

– Неужели даже не звонит поинтересоваться, как дела у ее дочери?

– Нет, – криво ухмыляется Демьян и подтаскивает меня к себе, приобнимая за плечи. – Ты дрожишь.

Замолкаем. Притиснутая к груди Ларина, я слышу, как лихорадочно тарабанит его сердце, каким бы невозмутимым он не выглядел. Фиксирую, как ходит вверх-вниз его острый кадык. Замечаю горечь разочарования на самом дне изумрудно-зеленых глаз.

И не справляюсь с эмоциями, которые меня топят.

– Это неправильно.

– Я знаю. Но ей так было удобнее. Сбагрить Алиску на меня и отправиться покорять мировые подиумы.

Холодно роняет Демьян, а мне отчаянно хочется его утешить. И я подчиняюсь этому непреодолимому зову. Осторожно веду ладонью по его щеке и замираю.

Ток мчится по венам. Наши лица слишком близко. Мы слишком близко.