17. Воспоминания о детстве

Я выспалась так хорошо, как не высыпалась никогда. Все-таки надо было слушаться бабушку, когда она говорила, что после того, как хорошо потрудишься — и отдыхаешь тоже отменно.

Даже писк будильника не бесит, как обычно. Тем более, из кухни тянет ароматом свежеприготовленного кофе, так что в душ я впрыгиваю в таком отличном настроении, что чуть было не начинаю там петь.

Но вовремя вспоминаю, что в доме есть еще Федя.

С которым мы проспали как убитые рядом всю ночь. Какой приличный мужчина!

Хотя сам Федор почему-то не выспался. Двигается он бодро, разогревает сырники с вишневым джемом, ставит передо мной чашку с кофе и посывает нежную пенку корицей, но при этом непрерывно зевает и иногда отключается на несколько секунд, тупо глядя в пространство.

— Тебе шесть часов сна мало! — обвиняюще тыкаю в него вилкой с кусочком сырника. — А ты еще домой хотел ехать!

— Мне норм-а-а-а-а-а-а-а-ально… — снова душераздирающе зевает он, и в сочленениях челюсти что-то опасно щелкает. — Просто…

— Что? — смотрю на него.

Он неожиданно на совершенно пустом месте смущается и отводит глаза.

— Ничего… — бормочет. И тут же энергично: — Все, допивай кофе, за дело!

Сегодня работать намного проще. Как будто я вошла в ритм и слилась с ним. Даже начинаю чувствовать время, чего со мной отродясь не было. За полминуты до того, как Федор говорит: «Стоп!» — я уже доделываю, наношу последние штрихи.

— Может быть, я на самом деле дисциплинированная? — говорю задумчиво, зависая в пространстве и любуясь строгими и мужественными чертами лица Федора.

Он бросает на меня быстрый взгляд и тут же снова утыкается в свой ноутбук. И… кажется, краснеет?

— Да нет, ерунда! — заключаю я и снова склоняюсь над планшетом. Только кожа горит, и я подозреваю, что от мужских взглядов. Только доказать не могу — стоит мне поднять голову, а Федор все хмурится и смотрит в свой экран.

— Перерыв на обед! — объявляет он.

Я выпрямляюсь и разворачиваю плечи, выгибаю спину и кручусь на месте, чтобы размять мышцы.

— Ты как-то опасно… это делаешь, — с запинкой говорит Федор.

— В смысле опасно? — удивляюсь я. — Думаешь, я так позвоночник сломаю? У меня бабушка так говорила.

— Н-н-нет… Ладно, неважно.

Он выставляет на стол тарелки с разогретым обедом.

Я принюхиваюсь и понимаю, что пахнет как-то очень знакомо и очень вкусно.

— Фто это? — тыкаю я вилкой в черно-белое аппетитное месиво, уже начав жевать.

— Рыба. Честная рыба, без проверок на меркантильность, — заявляет Федор, и я чуть не давлюсь этой рыбой.

— Чего? Каких проверок? — Не понимаю я. Но меня сбивает кое-что другое. — Слушай! Так это же…

Я поднимаю тарелку и тщательно принюхиваюсь.

Неудивительно, что я сразу не узнала!

— Откуда ты это добыл? — изумленно качаю головой.

— Что добыл? — не понимает Федор. — Это просто… палтус. Я же сказал.

— Это не просто палтус! Это бразильская мокека! С настоящим маслом денде! Не фо-бо какой-нибудь и не том ям! Настоящая экзотика даже для Москвы!

— Я думал просто рыба… — присматривается он к моей тарелке. В его собственной лежит простой честный, вот точно совершенно не меркантильный бифштекс с печеным картофелем. Только мне досталась подобная редкость.

— Признавайся! Откуда?

— Да просто в каком-то ресторане заказал, — Федор прячет глаза.

Дорого, небось. Мне даже стыдно становится, что я его тут задерживаю. Самые горячие дни для курьеров, а он возится с моим проектом. Решил меня удивить, наверное, я же столько ныла про то, что доставка невкусная.

— Понимаешь… Моя бабушка как-то разжилась этим маслом и измучила всю нашу семью мокекой! Ее можно делать с треской или даже с минтаем! Даже не подозревала, как сильно я соскучилась по ней…

По бабушке, конечно. Не по мокеке. Но именно в этот момент у меня перехватывает горло, и я решаю не договаривать.

— А у нас… — Федор как будто понимает, что мне нужна пауза и заполняет ее своим рассказом. — У нас дома такой экзотики не было, но папа научил меня готовить самые простые блюда лет в семь. Картошку, гречку, макароны.

— Папа? — удивляюсь я. — Почему не мама?

— Папа у нас лучше всех готовил.

— Странно… — я качаю головой. — Он был поваром?

— Не совсем… Давай я чайник поставлю? — быстро переводит тему Федор, и я решаю дальше не лезть. Может быть, у него тоже слезы близко. Кто знает, с чем было связато то, что семилетний мальчик научился готовить?

До конца обеденного перерыва еще целых семь минут, судя по отчету Федора, и я смотрю, как он пьет чай с зефиром, который тоже принес с собой. Мне сладкого не хочется, но руки уже чешутся, и я расписываю пластиковую термокружку снежинками и дорожками, по которым едут на велосипедах маленькие курьеры в шапочках.

Вечером, когда до финала дня остается часа два, я понимаю, что Федор уже давным-давно ничего не командовал. Он практически спит сидя, глядя в пустоту перед собой. А время я отмеряю самостоятельно.

Когда он так крепко покидает реальность, я даже успеваю вскипятить чайник и налить в термокружку бодрящий и согревающий чай.

Бужу его, постукивая по плечу и вручаю ее.

— А? — вскидывается Федор. — Что?!

— Езжай домой, поспи, — прошу я. — Можешь завтра тоже не приезжать, я справлюсь.

— Мы же завтра заканчиваем… — он неловко вертит кружку в руке.

— Да, — киваю я. — И я очень тебе благодарна.

— То есть, ты хочешь, чтобы я пропустил миг твоего и немножко моего триумфа? — немного угрожающе хмурится он, и я сразу вспоминаю, как он на меня орал из-за номера на двери.

— Я хочу как лучше!

— Приеду! — припечатывает он.

— Но сейчас — спать! — строго говорю я. — Домой.

— Понял. — Он кивает. — Домой. Все понял.

Мне кажется, или он расстроен?