Глава 2

Сейчас атмосфера такая гнетуще-напряженная. Взгляд, пронизывающий, меня скорее пугает, чем дает успокоение. Зуб на зуб не попадает, а Глеб же протягивает ко мне руку и заправляет прилипшую к щеке прядь за ухо, цепляя горячими пальцами холодную кожу. На контрастах меня аж подбрасывает, словно я на разгоряченной сковороде.

Облизав обветрившиеся губы, я делаю рваный вздох и скукоживаюсь сильнее под внимательным взглядом лучшего друга.

Смотрит так, словно кожу снимает.

— Почему ты смотришь на меня так? — холодок гуляет по позвоночнику. Это же Высоцкий…мы знакомы с детсада! Но сейчас мне прямо не по себе от этого пронизывающего взора, хотя он и понятен. Глеб на меня зол, а когда он зол, то его лучше не испытывать на прочность. Если рванет — мало не покажется никому, и даже если будешь далеко от эпицентра взрыва, зацепит.

Он может.

Однажды я видела, как он взорвался, и ничем хорошим это не закончилось.

— Как? — шепчет Глеб, делая шаг ко мне, склонив голову набок. Он в одних штанах и без верха. Я уплываю взглядом в кубики. Стоп!

Я почему вообще смотрю туда? Без верха и без верха, я же знала, что у Высоцкого прекрасная форма, все-таки спортсмен! Ну да…я же на его соревнования приходила и видела…м-м-м…пару лет назад.

Но он тогда был явно меньше, да? Господи, я чувствую, как краснею. А если заметит мой взгляд?

С ума сошла! Тебе мороз в мозг надул, что ли?

— Не знаю…вот так.

Его взгляд пугает, будоражит и заставляет покрываться мурашками. Кривая ухмылка окрашивает губы, правая бровь приподнимается в немом восторге, а я обтекаю от шока, потому что залипла на Глеба, как на картину.

— Хочу и смотрю. Запрещено? — наглым тоном спрашивает, а я нервно улыбаюсь и шлепаю Высоцкого по руке, стараясь скрыть свое волнение, но она слишком очевидно…

— Да, представь себе! — продолжаю шутить, а затем показываю язык и резко поворачиваюсь от Высоцкого. Дыхание все еще штормит, а сердце сейчас выскочит из груди. Какой кошмар!

— Я пошел в подвал и нанес дров, сейчас станет теплее.

— Голый ходил? — хмыкаю неоднозначно, открывая сумку и все так же стоя к нему спиной.

Ну да, почему бы дрова не носить голым? Удобно. Зрелищно, главное. Глаза превращаются в блюдца, когда я осознаю всю степень маразма собственных мыслей. Мда. Совсем сдурела.

— Тебя напрягает это? — летит лукавое в спину, следом распознаю неоднозначный вздох.

— Нет, мне все равно, просто холодно. А у тебя слабое горло, насколько я помню.

— В подвале жарко, и я к тому же испачкался, а слабое горло у меня было до пубертата, сейчас же я вырос, — серьезным тоном произносит и обходит меня так, что я теперь снова вижу все выраженные кубики и полосы мышц. Сдуреть! Когда он успел так оформиться? Стал больше тренить?

— Никто не приехал, да? — поднимаю потерянный взгляд на Глеба, а он спокойно рассматривает мое явно раскрасневшееся лицо. Руки роняют все, что я успела достать из сумки.

— Вэ даже не выехал, когда я с ним говорил в последних раз. И думаю, не поехал и после, остальные должны были бы уже быть, я звонил, но по обрывкам фраз ничерта не понял, кроме того, что они в городе. Очевидно, дорогу перекрыли. И правильно, потому что ехать в такой снегопад — опасно. Можно остаться в снегах до весны. И замерзнуть, — зловеще произносит Высоцкий, играя мускулами.

А у резко поднимаю взгляд от пресса к глазам, ставя себе воображаемый стоп на линии подбородка.

— Мне холодно на тебя смотреть, Глебушка, — говорю с очевидным волнением, но совсем не потому, что я волнуюсь о его здоровье. Конечно, и это тоже, но не только.

— Не понял. Странный разговор. То есть? Ты не хочешь встретить Новый год со мной?

***

— Что? Нет, конечно, хочу! Просто…я думала, что будет компания, и мы повеселимся.

— Не помню момента, чтобы нам с тобой было скучно вдвоем, — недовольно бурчит Глебушка, а я мысленно себе оплеуху выписываю, потому что прозвучало очень непорядочно все же.

Нервно улыбаясь, делаю шаг к Высоцкому, а тот выхватывает свитер с дивана, и натягивает его на себя, при этом уж очень показательно поигрывая мышцами.

Зависаю на этой картине, а когда голова друга виднеется из-под вязанной ткани, резко перевожу взгляд на его игривое лицо, посматривающее на меня с подозрением.

— Ну значит, мы будем праздновать вдвоем. Елка есть? — переключаюсь на реально важные вещи, и Глеб тут же кивает.

— Да, я привез. Все как ты любишь, искусственная, и ни одно дерево не пострадало, — хмыкает он, подворачивая рукава свитера, показывая мощные руки.

Какого черта я засматриваюсь? Ужас какой.

— Тогда ты раскладывай, а я пойду на кухню готовить. Часть продуктов у нас же есть?

— У нас есть все, потому что я был ответственен за перевозку, — произносит Глеб, распаковывая коробку с огромной елкой в полоток. Когда он ее соберет, это будет настоящая сказка…

— Отлично, тогда оливье, крабовый, а из мяса…

— Шашлык и люля приготовлю сам в печи, — кивает на настоящую печку, (наверху вообще спать можно!) в углу, а я мысленно пытаюсь прикинуть, была ли она тут, когда я была здесь раньше…Вроде нет.

Зато я отчетливо помню, как рассказывала Высоцкому о своей мечте встретить Новый год в деревне, в доме с настоящей печкой, и чтобы гирлянды всюду были, а за окном снег по шею. После двенадцать кататься на санях, и чтобы нос покраснел как у Деда Мороза.

Ступаю на кухню медленно, как будто не догоняя суть происходящего.

Кажется, сейчас у меня будет новый год мечты, сразу после того, как меня растоптали.

Работа на кухне идет своим чередом, когда я слышу, как Глеб врубает Синатру. Обожаю слушать старые песни в канун Нового года.

Пока овощи и мясо варятся, я успеваю нарезать крабовые палочки, сыр, колбасу, помыть мандарины, нарезать хлеб для бутербродов с красной икрой. Взгляд то и дело падает в окно, за которым лютует стихия. А тут тепло и уютно, настолько, что пальцы на ногах от удовольствия скручиваются.

***

Первые приготовления есть, салаты нарезаны, но не заправлены. Делю на две части, чтобы мы могли поесть сегодня, а оставшуюся прячу в холодильник. К моменту, когда я выхожу в гостиную, там уже стоит распушенная елка, гирлянды украшают окна, огромная коробка с игрушками стоит прямо на полу, и оттуда Глеб пытается что-то выудить.

— Без тебя елку не украшал. Так прибрался по-минимуму, — произносит серьезно, переводя на меня загадочный взгляд. И все-таки я бы хотела знать, откуда у него на лице эти узоры.

Киваю, улыбаясь.

— Я же помню, как ты это дело любишь, — посматривает на меня и достает очередную партию игрушек, укладывая их на диван.

Тут есть и советские, а есть и более новые.

О да, я фанат в плане дизайна и редизайна, а еще создания уюта на любые праздники. У меня даже наступление осени ознаменуется тематическими декорациями дома.

— Сейчас украсим? — предвкушая крайне интересное занятие, потираю руки.

— Конечно, будем уже упакованные. Я купил телек, надо только подключить, и, по идее, у нас будет «Один дома», пушистые пледы и горячий шоколад, — подмигивает тем глазом, бровь над которым разбита.

— Ты не обрабатывал? — пальцем указываю на ссадину, а Глеб тут же перестает улыбаться.

— Ксюша, мне не три года, чтобы по ерундистике всякой страдать.

Поворачивается широченной спиной, поднимая с пола разноцветный дождик, но я чувствую, как меняется его настроение от моих расспросов.

Черт! Он нагло мне врет, такой, как Высоцкий не падает лицом в асфальт, да и при такой физподготовке.

Высоцкий учил меня правильно падать! Я в жизни не поверю в такую случайность!

— Давай украшать, — бурчу и подхожу к коробке. Вау. Глаза загораются всеми оттенками сверкающих вокруг гирлянд. Повеяло новым годом.

Беру в руки звездочку, в виде переливающейся бликами снежинки и поднимаю голову вверх. Елка очень высокая, может около двух метров и практически упирается в потолок. Даже на табуретке я не дотянусь, а, скорее всего, упаду, переломав себе кости.

До больницы добраться будет сложно, так что и пытаться не стоит.

Глеб не дает мне и минуты на раздумья, тут же подхватывая за талию и отрывая меня от пола. Дыхание замирает, не успеваю и пискнуть, как я уже на плечах у Глеба, а его ладони обхватывают мои бедра, не давая упасть.

— Боже! Ты чего не предупредил? — верещу, одной рукой цепляясь на голову друга, а второй удерживая звезду.

— Лепи давай верхушечку, — смеется в ответ, и я тянусь вперед, цепляя снежинку. Именно в этот момент свет гаснет, и Глеб, резко наклонив меня, опускает на пол. Чувствую горячее дыхание на щеке и губах.

Шок сковывает тело. Тишина становится оглушающей, слышно только шквальный ветер за окном. И как сильно при этом свистят деревья.

— Что случилось? — шепчу в темноту, на ощупь перехватывая руки Глеба.

— Затмение.