Глава 12

Даниэль

Я стянул с неё кофту.

Медленно. Очень медленно. Ткань поползла вверх, открывая сначала её гладкий, бледный животик. Затем рёбра. Каждое можно было пересчитать губами, и я мысленно пообещал себе, что сделаю это. Потом — край бежевого, тонкого, почти прозрачного лифа.

Моя драгоценная пара лежала подо мной, а я нависал сверху, опираясь на другую руку, чтобы не давить на неё всем весом. Её глаза — серо-зелёные, с расширенными зрачками — метались по моему лицу в поисках спасения, плечи оставались напряжены, пальцы вцепились в покрывало по бокам.

Она была прекрасна.

И её никто не спасёт.

Не от меня.

Её красота — не идеальная по меркам глянцевых журналов, вовсе нет. Но именно это делало её такой неповторимой. Её кожа светилась в тусклом свете комнаты — светлая, нежная, почти прозрачная на сгибах локтей. Веснушки — едва заметные, рассыпанные по плечам, словно кто-то провёл по ней кистью, смоченной в золоте. Ключицы — тонкие, изящные, так и просящиеся под мои губы.

— Ты такая красивая, — выдохнул я севшим голосом, не скрывая своих мыслей. — Ты даже не представляешь, насколько.

Девушка фыркнула.

— Подкатываешь? Не сработает, подсолнух. Я на такое не ведусь.

Невольно улыбнулся. Зверь внутри меня тоже довольно заурчал, потому что ему нравилась её дерзость. Нравилось, что она не сдавалась без боя.

— А на что ты ведёшься, Снежинка?

— На свободу, — ответила она, горделиво сверкнув глазами. — Так что в который раз повторяю, отпусти меня, и разойдёмся друзьями.

Я приподнял бровь. Наклонился ближе — так, что мой рот почти касался её уха. Также и выдохнул шёпотом:

— С чего бы? Струсила? Боишься признать, как сильно хочешь кончить на моих губах?

Снежинка замерла. Её дыхание сбилось, я услышал это также отчётливо, как стук быстро-быстро бьющегося сердечка, которое после моих слов забилось ещё быстрее. Запах тоже стал гуще, прянее, слаще.

Она хотела этого. Она боялась этого. Но она хотела.

И я хотел. Так сильно, что член давно ныл от нетерпения, упираясь в ткань штанов. Я представил, как войду в неё прямо сейчас, как она вскрикнет, как её бёдра сомкнутся вокруг меня. Но нет. Спор. Честный спор. Снежинка должна проиграть по всем правилам.

— Вот ещё! — возмутилась моя пара, вопреки всему того, что выдавало её с головой. — С чего ты взял, что я вообще хочу… такое?

— Потому что твоё тело говорит громче слов, — ответил я, проводя пальцем по её ключице.

Моя пара вздрогнула. А я продолжил:

— Потому что ты вся горишь. Потому что пахнешь так, что у меня крышу сносит. Хочешь доказать, что я не прав?

Она посмотрела на меня с вызовом.

— И как же я могу это доказать, по-твоему? — прищурилась.

И... попалась.

— Спорим, — вновь улыбнулся. — На сто поцелуев.

— На сто? — выгнула бровь Снежинка.

— Да. Я поцелую тебя. Сто раз. Везде, куда смогу дотянуться. Если после этого ты не кончишь — ты победила. Я отвезу тебя в любое место, куда ты пожелаешь, и ты больше никогда меня не увидишь.

Зверь внутри несогласно взбрыкнул, но я знал, что так будет, поэтому был готов и подавил бунт без лишних усилий. Успокоил и свою звериную, и свою более сознательную часть тем, что альфы — на то и альфы, всегда берут верх. Хотя моя пара, конечно же, ни о чём таком в данный момент не размышляла. Недаром на мои слова её глаза заметно расширились, потому что она явно не ожидала такого предложения.

— А если кончу? — спросила после недолгих раздумий.

— Тогда ты признаёшь, что хочешь меня. Ничуть не меньше, чем я хочу тебя. И останешься. По своей воле.

Девушка молчала. Я почти видел, как в её голове крутятся шестерёнки, пока она прикидывает, чем ей всё это грозит и какие у неё шансы. Как она ищет подвох, и... не находит.

— Ты же обязательно сжульничаешь, да? — сказала она наконец.

— С чего бы? — улыбнулся снова. — У нас честный спор. Ты ведь не трусиха, Снежинка? Или я ошибаюсь?

Моя отважная упрямица мигом вспыхнула.

— Я не трусиха!

— Тогда докажи.

Она закусила губу, и я в очередной раз улыбнулся, осознавая, что Снежинка всегда так делала, когда боролась с собой. Смотрела на меня, и в её глазах разворачивалась целая буря, смешанная из сомнения, желания, страха и азарта.

А я ждал.

Ну же, вкусная моя девочка...

Давай. Решись.

И она решилась.

— Ладно, — выдохнула через паузу. — Спорим. Сто поцелуев. Но посчитаем каждый. Вслух. И никаких «это был один, хотя на самом деле три».

— Договорились, — согласился, наклонившись к её губам. — И ещё одно условие.

— Какое?

— Ты не закрываешь глаза. Ты смотришь на меня. Всё время.

Снежинка нахмурилась.

— Зачем?

— Потому что я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь.

Она открыла рот, чтобы что-то возразить, но так ничего и не сказала, ведь я её поцеловал.

Первый.

Лёгкий. Невесомый. Почти целомудренный, просто прикосновение губ к губам. Но моя пара вздрогнула, словно от удара тока. Её пальцы инстинктивно вцепились в мои плечи.

— Один, — прошептал я, отрываясь.

— Я и сама могу считать.

Не стал оспаривать. Зато поцеловал её в уголок губ. В другой. В ямочку над верхней губой, где кожа была особенно нежной.

— Два. Три. Четыре.

Снежинка смотрела на меня. Не закрывала глаза. Смотрела, и её зрачки расширялись с каждым моим прикосновением всё заметнее.

Пятый поцелуй затянулся. Я провёл языком по её нижней губе, и она приоткрыла рот, сама не замечая этого. Я скользнул внутрь, чувствуя её такой желанный вкус. Она ответила — робко, несмело, но так искренне, что у меня всё нутро свело. На миг почти соблазнился бросить все эти игры и просто наконец взять то, что мне и так по праву принадлежало.

Но лишь на миг.

Ведь она должна хотеть всего не меньше, чем я.

Хотеть. И признать. Вслух.

Желательно, долго-долго и протяжно умоляя, пока я буду долбиться в неё до тех пор, пока она голос не сорвёт от своей мольбы...

— Пять, — сказал я, отрываясь.

— Разве всего пять? — выдохнула она.

— Да, это было пять. Я же считаю.

Моя упрямица хотела возмутиться, но я уже целовал её подбородок. Шею — сбоку, там, где бился её пульс.

— Шесть. Семь.

Она выгнулась. Её голова откинулась назад, открывая мне доступ к изящному горлу. Я воспользовался этим — целовал, покусывал, проводил языком по тонкой коже. Моя пара пахла там особенно сладко — корицей, мёдом и чем-то глубоким, сокровенным.

— Восемь. Девять. Десять.

Её дыхание сбилось. Пальцы в моих волосах сжались.

— Ты специально… медленно… — прошептала.

— Да, — честно ответил я. — Хочу насладиться каждым мгновением.

Снежинка застонала — тихо, сквозь зубы, словно пыталась сдержаться. Или выругаться на меня. Не важно. Я слышал этот звук и сходил с ума.

Спустился к её ключицам. Они были тонкими, изящными — я мог измерить их точный размер собственными губами, что и сделал. Медленно. Благоговейно.

— Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.

Её руки гладили мои плечи — невпопад, нервно, но так нежно, что у меня щемило в груди. Она уже не сопротивлялась. Она просто чувствовала.

— Дани, — выдохнула она.

— Я здесь, Снежинка. С тобой, — поцеловал ложбинку между её грудью.

До чего же она мягкая и тёплая...

Пахла так, что у меня темнело в глазах, а в груди всё вибрировало от необходимости сдерживаться.

Член пульсировал, требуя прекратить этот мазохизм. Я с трудом сдерживался, чтобы не стащить штаны и не войти в неё прямо сейчас. Но нет. Я обещал и ей, и себе — сто поцелуев. Она должна кончить от моих губ. А потом… потом я возьму своё.

— Четырнадцать.

Моя пара выгнулась, подставляясь под мои губы.

— Пятнадцать.

Я добрался до края её лифа. Посмотрел на неё.

Расстегнул застёжку.

Осторожно, одной рукой, не торопясь. Ткань ослабла. Я убрал её, открывая аппетитную грудь.

Мир перестал существовать.

Она была прекрасна. Грудь — не слишком большая, но упругая, с нежной, почти прозрачной кожей, сквозь которую проступали голубоватые прожилки вен. Соски — бледно-розовые, маленькие, уже твёрдые, словно бутоны, готовые распуститься от первого прикосновения.

Я замер, разглядывая её. Не дышал. Боялся спугнуть это совершенство.

— Ты так смотришь… — прошептала она, и её голос дрогнул. — Словно…

— Словно ты — чудо, — закончил за неё я. — Потому что ты и есть чудо. Моё чудо.

Она снова дёрнулась, явно не согласная с моим мнением, в стремлении прикрыться. Жест вышел скорее рефлексом, чем то, о чём она думала на самом деле. И точно также инстинктивно я его перехватил.

— Не надо, — сказал мягко. — Не прячься. Пожалуйста. Хочу не просто видеть. Хочу запомнить каждую родинку, каждый изгиб, каждую твою веснушку. Чтобы потом, когда закрою глаза, видеть тебя.

Снежинка прикусила губу. Покраснела до корней волос.

До чего же милашка она у меня в такие моменты.

— Ты говоришь подобные…

— Потому что это правда.

Я отпустил её руки. Наклонился и поцеловал грудь. Не сосок — саму грудь, нежную кожу у основания. Медленно, также благоговейно, как целуют святыню. Она ведь и есть моя личная святыня.

— Шестнадцать.

Моя пара вздрогнула. Кожа под моими губами покрылась мурашками, они побежали во все стороны, словно я коснулся не тела, а самой её души.

Я поцеловал снова — чуть выше. Ещё выше.

— Семнадцать. Восемнадцать.

Её дыхание сбилось. Пальцы вцепились в мои плечи ещё крепче, но не отталкивая, а притягивая. Пусть даже едва ли она сама осознавала.

— Ты такая нежная, — прошептал я ей. — Такая мягкая. Как шёлк.

Я провёл языком по её груди — от внешнего края к центру, медленно, смакуя. Её запах менялся, она пахла чем-то глубоким, сокровенным, что заставляло мой член наливаться тяжестью и нетерпеливо истекать, стремясь оказаться внутри её сладкого тепла.

— Девятнадцать.

Наконец коснулся губами соска. Не обхватил — просто прижался губами, чувствуя, как он твердеет от этого лёгкого прикосновения.

— Двадцать.

Моя красивая девочка выгнулась. Её голова откинулась назад, вновь открывая мне доступ к длинной, изящной шее, но я не отвлекался. Я был поглощён тем, что делал. Начал ласкать языком. Медленно. Очень медленно. Кончиком языка обводил круги — сначала широкие, почти не касаясь, просто дразня. Снежинка неосознанно выгибалась, пытаясь поймать больше контакта, но я не позволял.

— Не дразни, — прошептала она. — Пожалуйста…

Она попросила. Уже попросила. А скоро будет умолять. Пока я буду медленно, очень медленно входить в неё, растягивая удовольствие. Пока же я лишь улыбнулся шире и прижался языком плотнее. Уменьшил круги — теперь они были точно вокруг соска, почти касаясь его. Снежинка кусала губы, сжималась и выгибалась, снова и снова вцеплялась в мои плечи.

— Двадцать один.

Обхватил губами. Не втянул — просто накрыл, чувствуя, как там всё пульсирует в такт её сердцу.

— Двадцать два.

Снежинка застонала уже громко, откровенно, не стесняясь, забывшись. Этот звук ударил прямиком в пах. Вот тогда я втянул сосок в рот. Медленно, ритмично, втягивая и отпуская.

И до чего же она сладкая. Не приторно — нежно, едва уловимо. Ведь природа создала её специально для меня.

— Двадцать три.

Она вцепилась в мои волосы. Её пальцы дрожали.

— Дани… — выдохнула, когда я чуть прикусил.

Совсем легонько, едва сжимая зубами. Снежинка выгнулась, вскрикнула, и этот крик был слаще любого признания в любви.

— Двадцать четыре.

Я играл с её соском языком — обводил, посасывал, покусывал, снова обводил. Чередовал. Быстро и медленно. Нежно и жёстко. Я слушал её стоны, чувствовал её дрожь, и каждое её движение подсказывало мне, что делать дальше.

— Двадцать пять.

Она уже не контролировала свои звуки. Стонала открыто, громко, и эта музыка была для моих ушей слаще любой симфонии.

Я мог бы слушать её вечность. Но член требовал другого. Он требовал быть внутри. Я сдерживался из последних сил.

Оторвался от её груди. Посмотрел на неё.

Её глаза были закрыты. Ресницы дрожали. Губы приоткрыты, из лёгких вырывалось прерывистое дыхание. Она была прекрасна в этой своей беззащитности — доверчивая, открытая, вся моя.

— Открой глаза, — попросил я.

Моя девочка послушно открыла. Посмотрела на меня затуманенным взглядом.

— Знаешь, ты особенно прекрасна, когда тебе так хорошо, — сказал я.

Она опять покраснела. А я перешёл ко второй груди. Уделил ей столько же времени. Нет — больше. Потому что она заслуживала большего. Потому что каждая часть её тела заслуживала поклонения.

Я начал снова — с поцелуев у основания. Медленно поднимался выше, целуя каждый сантиметр.

— Двадцать шесть. Двадцать семь. Двадцать восемь.

Моя пара выгибалась, теперь сама подставляясь под мои губы. Её руки гладили мои плечи, спину, зарывались в волосы.

— Ты пахнешь так вкусно, — прошептал я ей хрипло. — Я мог бы целовать тебя вечность.

Коснулся губами её второго соска. Не обхватил — просто прижался, чувствуя, как он твердеет.

— Двадцать девять.

Она застонала. Те же круги языком — сначала широкие, почти не касаясь. Снежинка вновь выгибалась, пытаясь поймать мои прикосновения плотнее, и я снова дразнил её, не давая того, чего она хотела.

— Дани, — простонала. — Пожалуйста…

— Что, Снежинка? Что ты хочешь?

— Ты знаешь.

— Хочу услышать.

Она закусила губу. Помолчала. А потом прошептала:

— Хочу, чтобы ты… ещё раз. Сделай так ещё раз.

Это было разрешением. Это было больше, чем разрешение. Это было признанием.

Я обхватил её сосок губами и втянул. Глубоко, жадно, чувствуя, как он упирается мне в нёбо, как она дрожит, как её пальцы вцепляются в мои волосы.

— Тридцать.

Она закричала. Негромко — скорее выдохнула этот крик, но я слышал в нём всё: наслаждение, боль, восторг.

— Тридцать один. Тридцать два. Тридцать три.

Я оторвался на секунду. Посмотрел на неё. Её грудь блестела от моей слюны, соски были твёрдыми, набухшими, красными от моих поцелуев.

— Ты прекрасна, — сказал я.

— Ты уже говорил, — прошептала она.

— Повторю ещё тысячу раз.

Я продолжал ласкать, пока она не начала умолять меня остановиться — не потому, что ей было неприятно, а потому, что ощущения стали слишком острыми, почти болезненными.

— Дань, хватит… я больше не могу…

— Можешь. Ты сильнее, чем думаешь.

Но я остановился. Потому что она попросила. И потому что я давно хотел спуститься ниже.

Провёл языком по её животу — медленно, смакуя. Снежинка вздрогнула под моими губами. Мышцы напрягались и расслаблялись, словно она не знала, хочет ли прижаться ко мне ближе или оттолкнуть.

— Тридцать четыре. Тридцать пять. Тридцать шесть.

Я добрался до края её штанов.

— Тридцать семь, — сказал я и поцеловал кожу над поясом.

Она выгнулась.

— Тридцать восемь.

Ещё ниже.

— Дани… — позвала.

— Да, Снежинка?

— Ты… ты собираешься…

— Собираюсь, — ответил я. — Это входит в уговор. Или ты хочешь сдаться?

— Не дождёшься.

Даже не сомневался. Стащил с неё штаны. Медленно. Очень медленно. Сначала один бок, потом другой. Ткань скользила по её бёдрам — гладким, покрытым мурашками. По коленям, позволяя заметить, как они дрожат. По икрам — стройным, изящным.

Следом — бельё. Одним движением, но плавным, почти невесомым.

Снежинка осталась полностью обнажённой.

Я замер.

Она была по-настоящему прекрасна. Вся — от макушки до кончиков пальцев на ногах.

Родинка на левом бедре — маленькая, тёмная. Настолько тонкая талия, что я мог бы полностью обхватить её руками. Бёдра — чуть шире, чем у моделей с обложек, и от этого ещё более желанные, которые я тут же раздвинул шире.

Она не сопротивлялась, только прикрыла глаза, когда холодный воздух коснулся её самого сокровенного места.

— Не закрывай глаза, — напомнил я. — Ты обещала.

Девушка с шумом выдохнула, открыла их. Посмотрела на меня. Её зрачки почти затопили всю радужку.

— Ты такой… — начала она и замолчала.

— Какой?

— Настойчивый.

— Не моя вина, что ты такая сладкая, и я ничего не могу с этим поделать. Мне очень нужно попробовать тебя, — ответил я, опускаясь между её ног.

Теперь я видел всё. Каждую складочку, каждый изгиб. Маленькие, аккуратные половые губы, бледно-розовые, почти такие же, как соски. Они были чуть приоткрыты, щедро сдобренные блестящей, тягучей влагой, покрывающей всё это великолепие, делая её похожей на самый драгоценный цветок после дождя.

Я вдохнул её запах. Глубоко, жадно, как умирающий вдыхает последний глоток воздуха.

— Ты пахнешь как рай, — прошептал я. — Как место, где я хочу умереть.

— Дани… — смутилась она. — Не говори так…

— Почему? Это правда.

Всё. Больше я не мог ждать. Коснулся языком её клитора. Осторожно, едва-едва — просто кончиком языка, самым краешком. Но Снежинка вздрогнула. Вся, с головы до ног. Её бёдра дёрнулись, пальцы вцепились в мои волосы. С губ сорвался звук — не то стон, не то всхлип.

— Тридцать девять, — прошептал я.

— Это не похоже на поцелуй, — выдохнула она.

— Исправлюсь.

Я лизнул снова. Чуть шире.

— Сорок.

Снежинка застонала. Её голова откинулась назад, пальцы в моих волосах сжались сильнее.

И да, очень быстро приблизилось время, когда она, наконец, начала меня умолять...

Но я и тогда не остановился. Медленно, ритмично, изучая каждый миллиметр, я ласкал её языком, чувствуя, как её вкус заполняет мой рот.

— Дани. Пожалуйста…

— Что, Снежинка? Чего ты хочешь?

— Хватит…

Наверняка, хотела ещё что-то сказать. Но не успела. Зато вскрикнула. Её бёдра сжались по бокам от моей головы, пальцы вцепились в мои волосы так сильно, что стало почти больно.

— Сорок один.

Я повторил все свои действия. Снова. И снова. Один и тот же путь — снизу вверх, с нажимом в самой верхней точке. Снежинка стонала в такт моим движениям, и это была самая прекрасная музыка в моей жизни. А я смотрел на неё из-под ресниц. На то, как её грудь поднимается и опускается. Как она закусывает губу, пытаясь сдержать крики, и не может. Как её глаза закатываются, когда я нахожу особенно чувствительное место.

— Сорок два. Сорок три. Сорок четыре.

Я вошёл в неё языком. Глубоко, насколько мог, чувствуя, как она пульсирует, как её вкус становится насыщеннее, глубже.

— Сорок пять.

Я двигал языком внутри неё, имитируя поступательные толчки. Она сжималась вокруг меня, расслаблялась, снова сжималась, пока её тело училось принимать всё, что я даю.

Скоро она точно так же будет принимать мой член. Я уже чувствовал, как близко. Как она будет сжиматься вокруг меня, пульсировать и кричать. Гораздо громче. До сорванного горла.

— Сорок шесть.

Вернулся к клитору. Обхватил его губами — нежно, осторожно, словно это было самое хрупкое сокровище в мире. Она плакала. Не от боли — от переполнявших её ощущений. Слёзы текли по её щекам, а она всё повторяла моё имя, как молитву.

— Дани… Дань… Даниэл…

— Сорок семь.

Я чередовал. Круговые движения языка. Нажим с лёгкими прикосновениями. Быстро. Медленно.

— Сорок восемь… сорок девять… пятьдесят…

Она уже не могла говорить. Только стонала — громко, откровенно, не таясь. Её тело извивалось подо мной, бёдра двигались в такт моим движениям, пальцы у меня волосах то сжимались, то расслаблялись. И так опять и опять.

— Пятьдесят один… пятьдесят два… пятьдесят три…

Я чувствовал, как она приближается. Как её пульс учащается. Как дыхание становится прерывистым. Как лоно сжимается и расслабляется всё быстрее.

— Дани, — призналась Снежинка. — Я сейчас…

— Не торопись, — усмехнулся.

А сам ускорился. Слегка, совсем чуть-чуть. Добавил нажим. Языком — быстрее, жёстче.

И вот оно...

Её тело выгнулось дугой, бёдра приподнялись, пальцы вцепились в мои волосы так сильно, словно их свело судорогой. Она пульсировала на моём языке — сильно, ритмично, долго.

Я не останавливался. Я продолжал ласкать её, пока её оргазм не прошёл, пока её тело не обмякло, полностью обессиленное.

— Пятьдесят четыре, — прошептал я, поднимая голову.

Моя прекрасная пара лежала, растрёпанная, раскрасневшаяся, с мокрыми дорожками слёз на щеках. Её грудь тяжело вздымалась, пальцы дрожали, а глаза были закрыты.

— Ты кончила. На пятьдесят четвёртом, — подвёл нехитрый итог.

— Я знаю, — не отрицала она.

— Мы ещё не дошли до ста.

— Знаю.

— Продолжаем?

Снежинка молчала. Думала. А потом медленно, очень медленно, протянула руку и коснулась моего лица.

— Да.

Это слово разрушило все жалкие остатки моего контроля. Член дёрнулся, ударив по животу. Я больше не мог ждать. Сдохнуть, как необходимо быть внутри неё. Прямо сейчас.