Глава 2

Тишину в каменной келье разрывали лишь прерывистые, хриплые вздохи Ричарда. Каждый вдох был для него битвой — короткой, мучительной и проигранной. Воздух, густой от запаха целебных благовоний, казалось, сопротивлялся его легким, не желая дарить жизнь тому, кого сама смерть уже обняла за плечи. Его лицо было цвета мокрого пепла, кожа натянута на скулах так, что проступал череп. Холодный, липкий пот серебрился на висках, и Ардон, стоя на коленях у ложа, платком смахивал его с неподвижного лба монарха.

Ладони мага светились тусклым, неровным золотом — последние капли его силы, сама суть его жизни, уходили на то, чтобы удержать угасающую искру в груди короля. Он чувствовал, как она трепещет, слабеет, вот-вот сорвется в небытие.

— Держись, Ваше Величество, — шептал он, и в его голосе, привыкшем к командам и заклинаниям, звучала мольба. — Цепляйся. Ты должен. Не за корону. Не за королевство. За себя. За ту искру, что я видел в тебе.

Верховный Жрец, шагнувший из тени, куда не доносилось пламя единственной лампады, смочил губы Ричарда влажной тряпицей. Вода стекала по бледной коже, не попадая в полуоткрытый рот. Это было страшное зрелище — могущественный король, превратившийся в хрупкий сосуд, из которого до капли выпили волю, силу и саму жизнь.

Именно в этот момент, когда отчаяние в келье достигло своей кульминации, снаружи, сквозь толщу древних стен, донесся первый, приглушенный крик. Не возглас удивления, а предсмертный хрип. За ним — оглушительный лязг стали о сталь, рокот десятков голосов. Ардон дернулся, его концентрация дрогнула, и золотой свет на его ладонях померк на мгновение, заставив Ричарда слабо, почти незаметно, застонать — последним протестом умирающей плоти.

Дверь в келью с грохотом распахнулась, ударившись о каменную стену. На пороге, задыхаясь, стоял молодой послушник, его глаза были полы ужаса, а на белом одеянии алело пятно чужой крови.

— Ваше Преосвященство! Маг Ардон! Нас атакуют! Воины… Их сотни! С гербами Лорвина и Изабеллы! Они у главных ворот! Словно сама тьма пришла за нами!

Верховный Жрец поднялся. Его старческое, иссохшее тело внезапно выпрямилось, наполнилось древней, священной силой. Казалось, сама многовековая мощь храма проступила в его осанке.

— Спокойно, дитя мое. Защита храма, воздвигнутая самими богами, выдержит любое войско. Священные барьеры не подведут…

Но едва он произнес эти слова, воздух в келье содрогнулся. Это был не звук, а ощущение — всепроникающая, гнетущая вибрация, исходившая от самого сердца святилища. Послышался не лязг, а глухой, сокрушительный грохот, будто в ворота храма ударило нечто, сотканное из чистой ненависти. С потолка посыпалась каменная пыль, заколебалось пламя лампады.

— Они используют черную магию! — выдохнул Ардон, его лицо стало землистым. Он почувствовал знакомое, оскверняющее прикосновение. — Колдуны на их стороне. Сквернословы, призывающие силы, которым не место у этих стен! Защита не выдержит долго!

Началась бешеная, отчаянная суета. Жрецы, отложив молитвенники, бросились к стенам, воздевая руки, их голоса сливались в единый гимн, пытаясь укрепить древние барьеры. Но с каждым новым ударом, от которого содрогались самые основы здания, их песнь звучала все слабее, а трещины на стенах расходились, как паутина. И тогда, сквозь грохот и крики, в воздухе поплыл новый, ужасающий запах — едкий, удушливый, запах горящего дерева, ткани и еще чего-то едкого.

— Они поджигают храм! — чей-то молодой голос сорвался на визг. — Святилище пылает!

Алые языки пламени уже лизали великолепные витражи, на которых были изображены лики богов. Расплавленное стекло стекало вниз кровавыми слезами. Зловещие красные отсветы заплясали на суровых каменных ликах святых и пророков, искажая их выражения в гримасы ужаса. Жара становилась невыносимой, дым ел глаза.

— Тайный ход. Ведет в чащу. Это наш последний путь, — обратился к Ардону Верховный жрец.

Двое самых крепких послушников наскоро перевязали окровавленную повязку на плече короля и подхватили его бесчувственное тело. Ардон, шатаясь, оперся на посох, пытаясь игнорировать пронзительную боль в затекших мышцах и истощение, выпившее его досуха. Они двинулись вглубь храма, в лабиринт потайных коридоров, доступный лишь избранным.Сзади с оглушительным ревом рушились перекрытия, и сквозь треск огня доносились торжествующий, варварские крики ворвавшихся в святыню наемников.

Холодный, чистый воздух ночного леса стал шоком после адского пекла горящего храма. Они вышли из скрытой за стеной водопада пещеры, всего в полумиле от места кошмара. Гигантское здание, веками бывшее символом веры и надежды, пылало, как гигантский погребальный костер, освещая окрестности зловещим, пульсирующим заревом. Отблески пламени играли на листве, превращая лес в танцующий ад.

— Быстрее, — хрипло прокричал Верховный Жрец, его голос был полон тревоги. — Надо добраться до скита отшельников, там…

Но его слова оборвались. Из темноты, из-за вековых, молчаливых стволов, бесшумно вышли тени. Их было человек десять. В темных, безгербовых доспехах, с обнаженными клинками, на которых отсвечивало зарево пожара. Засада. Они ждали.

— За короля! — крикнул один из молодых послушников, и в его голосе не было страха, лишь отчаяние. Он бросился вперед с коротким храмовым мечом.

Это была не битва, а бойня. Двоих служителей, не искушенных в ратном деле, зарубили в первые же секунды. Их белые, ритуальные одеяния мгновенно почернели и намокли от крови, пачкая священную землю. Ардон, собрав в кулак последние крохи своей могучей воли, отшвырнул посох и, вытянув руки, метнул в нападавших ослепляющую, белую молнию. Один из солдат с оглушительным воплем упал, хватаясь за обугленное лицо. Но другой, пробившись сквозь ослепительную завесу, нанес магу быстрый, точный, предательский удар кинжалом в бок.

Ардон с глухим, сдавленным стоном рухнул на колени. Он обеими руками впился в рану, из которой хлестала горячая кровь, окрашивая мох в багровый цвет. Его верный посох лежал рядом, бессильный и безмолвный.

Несущие Ричарда послушники замерли в парализующем ужасе, глядя на падение своего последнего защитника. Солдаты медленно, неспешно окружили их. Один из них, высокий и плечистый, с лицом, не выражавшим ничего, кроме профессионального безразличия, грубо оттолкнул молодых людей. Тело короля, безвольное и легкое, беспомощно шлепнулось на мягкий, прелый ковер из прошлогодней листвы.

Ричард лежал на спине, его глаза были закрыты, грудь едва заметно вздымалась в такт последним, агонизирующим вздохам. Он был в полушаге от смерти, и теперь к ней его вели целенаправленно, методично, как животное на убой.

Из группы солдат вышла вперед одна из фигур. Она была стройнее и изящнее других, облаченная в легкий, но искусно выкованный латный доспех, не стеснявший движений. Шлем был снят, и в отсветах грандиозного пожара рыжие волосы Изабеллы горели, как расплавленное золото и медь. В ее изящной, но сильной руке был не дамский кинжал, а длинная, узкая, смертоносная шпага, клинок которой поймал отблеск пламени и зажегся, словно сам. Ее прекрасное, скульптурное лицо было спокойно, лишь в глубине бездонных глаз плясали насмешливые отсветы костра и холодное, безраздельное торжество.

Она медленно, почти небрежно, подошла к лежащему королю, ее сапоги бесшумно утопали в листве. Она отставила шпагу для замаха, ее взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по его бледному, испачканному дымом и землей лицу, по неподвижным чертам, в которых еще угадывались следы былого величия.

— Прощай, Ричард, — ее голос был тихим, ясным и звенящим, как удар хрустального бокала. В нем не было ни злобы, ни ненависти, лишь ледяное удовлетворение от хорошо выполненной работы. — Твое правление окончено. Пришло мое время.

Клинок, вобравший в себя свет гибнущего храма и холод ее души, взметнулся вверх, готовый обрушиться вниз в последнем, смертоносном пируэте. Над Ричардом нависла не просто закаленная сталь — нависла смерть всей его династии, конец его королевства и торжество тьмы, которую он так отчаянно пытался предотвратить.

Воздух в лесу, мгновение назад наполненный лишь треском пожара и предсмертными хрипами, внезапно взорвался. Это был не просто звук — это был гул, рожденный яростью и сталью. Из чащобы, словно из разверзшейся земли, хлынули всадники. Не десяток, не два — казалось, весь лес ожил, зазвенев латами и взметнув в ночь клинки с гербом Вельторвидсов. Впереди, на вороном коне, будто сама буря, несся лорд Каэллан — военачальник Его Величества. Его седые усы были ощетинены, а в глазах, привыкших к виду крови, пылал холодный огонь праведной ярости. Он не кричал. Его голос, низкий и раскатистый, как удар грома перед бурей, накрыл все остальные звуки:

— Мой меч — для короля! Моя ярость — для изменников! Вперед!

Стрела, выпущенная неизвестно кем, просвистела в сантиметре от лица Изабеллы, вонзившись в ствол сосны позади. Но вторая нашла свою цель — тонкий стальной наконечник с глухим чавкающим звуком пронзил мышцу ее предплечья, той самой, что сжимала рукоять занесенной шпаги. Изабелла не закричала. Лицо ее, только что сиявшее торжеством, исказила гримаса не столько боли, сколько безмерного удивления, будто ее оскорбили самым немыслимым образом. Клинок, выпав из ослабевших пальцев, лишь оставил тонкий, кровавый порез на шее Ричарда — последнюю каплю, которую требовала чаша его жертвы.

Ее сбили с ног, придавили коленом к земле, грубо скрутили руки за спиной стальным прутом. Рыжие волосы, символ ее гордыни, теперь пачкались в грязи, а в прекрасных глазах бушевала не ярость, а шок — стремительный и всесокрушающий, как обвал.

Бой был коротким, жестоким и безоговорочно односторонним. Наемники, секунду назад чувствовавшие себя хозяевами положения, были смяты, рассеяны и перебиты стальными мечами королевской гвардии. Но в самой гуще событий, у самого края поляны, высокая худая фигура в плаще, цвета мокрой золы, не участвовавшая в сече, сделала шаг назад, в сень векового дуба. Герцог Лорвин. Его глаза, холодные и расчетливые, на мгновение встретились с взглядом Каэллана. Он не улыбнулся. Лишь слегка кивнул, будто отмечая про себя какую-то деталь. Потом шепнул одно-единственное слово, и тени у его ног сгустились, заклубились, поглотив его с головой. Казалось, сама ночь проглотила его. Посланная вдогонку стрела впилась в кору дерева, беспомощно задрожав оперением.

Лорд Каэллан, тяжело дыша, опустил свой исполинский, залитый кровью меч.

— Ускользнул. Проклятый колдун. Но эту змею мы взяли, — он бросил взгляд на Изабеллу, которую уже поднимали на ноги. — Цепями. И в подземелье. Пусть гниет в ожидании суда.

Верховный Жрец, не обращая внимания на побоище, уже колдовал над Ардоном, его старческие руки, несмотря на дрожь, уверенно зажимали рану, а губы шептали молитвы. Маг, бледный как полотно, сквозь стиснутые зубы прошипел:

— Ричард… Дышит ли?

— Дышит, — ответил Каэллан, опускаясь на одно колено рядом с телом короля. Он снял перчатку и грубой, иссеченной шрамами рукой осторожно провел по щеке Ричарда, сметая пыль и пепел. — Но, старый друг, во что они его превратили? Он похож на тень. На призрака.

* * *

Замок Вельторвидсов, гордая цитадель на утесе, веками бросавшая вызов бурям и врагам, впервые за долгие годы стал не символом мощи, а огромным, холодным лазаретом. Его каменные стены, обычно оглашаемые звоном оружия и придворными речами, теперь поглотила гнетущая, траурная тишина, нарушаемая лишь шепотом лекарей и мерным, пугающим дыханием короля.

Покои Ричарда превратились в святилище, где день и ночь совершались обряды спасения. Лучшие лекари королевства, знахари с дальних границ, привозящие диковинные травы и зелья в запечатанных ларцах, даже молчаливые монахи-аскеты, чьи молитвы, как говорили, могли достучаться до самых глубин забвения, — все они сменяли друг друга у его ложа. Рана на плече, отравленная и воспаленная, была очищена, выжжена каленым железом и зашита золотыми нитями. Его иссохшее тело кормили концентрированными бульонами и настоями редких кореньев, вливая в него жизненные соки по капле, пытаясь разжечь угасший внутренний огонь.

Но сам Ричард отсутствовал. Его грудь поднималась и опадала в ровном, монотонном ритме, сердце билось упрямо и механически, как хорошо отлаженный механизм, лишенный души. Но за его широко открытыми, неподвижными глазами, устремленными в узор на балдахине кровати, не было ни мысли, ни осознания, ни воспоминания. Он был пуст. Его душа, истерзанная ритуалом, отравленная ядом и разорванная предательством, ушла вглубь, в самые потаенные, недоступные врачам и магам уголки сознания, отказываясь возвращаться в мир, принесший ей столько боли.

Ардон, чья собственная жизненная сила, подкрепленная искусством врачей, была поистине титанической, поправлялся на удивление быстро. Уже через неделю он, скрипя зубами от боли, мог сидеть в кресле, подаренном ему когда-то Ричардом. Через две — он, опираясь на новый, вырезанный из черного дерева посох, делал первые неуверенные шаги по узорчатому ковру в своих покоях. Физическая рана затянулась, оставив на его боку длинный, багровый шрам — вечное напоминание о провале, о том, что он не сумел защитить своего короля в самый важный момент.

Но самая глубокая, самая страшная рана была не на теле. Она зияла в его сердце — рана вины, горького, едкого стыда и беспомощности. Он часами, иногда и днями напролет, просиживал у кровати Ричарда, вглядываясь в его неподвижное лицо, пытаясь найти в его чертах хоть какой-то отклик. Он шептал древнейшие заклинания пробуждения, вкладывая в них остатки своей силы. Он взывал к богам, к предкам, к самой судьбе. А подчас он просто разговаривал с ним. Говорил о государственных делах, о донесениях Каэллана, о первом снеге, укрывшем парк, о глупых придворных сплетнях — о чем угодно, лишь бы достучаться до того, что осталось от его короля, друга и последней надежды Остерферда.

Тем временем, лорд Каэллан, не знавший усталости, превратил все королевство в гигантскую, тотальную ловушку. Были опечатаны и взяты под стражу все порты, на горных перевалах выставлены круглосуточные караулы, летучие отряды прочесывали каждую деревню, каждый заброшенный хутор, каждый темный переулок в городах. Ловили Лорвина. Но герцог, словно сам стал тенью, испарился. Никаких следов. Ни одного слуха, ни одной зацепки. Многотысячная сеть, расставленная Каэлланом, оставалась пустой. Это молчание было страшнее любых угроз. Лорвин не просто прятался. Он готовился. Его исчезновение было зловещей отсрочкой, затишьем перед самой страшной бурей.

Прошел месяц. За высокими стрельчатыми окнами покоев Ричарда сменились фазы луны, прошел и растаял первый снег, сменившись холодными, тоскливыми дождями. А король все лежал. Его русые волосы, отросшие за это время и рассыпавшиеся по шелковым подушкам, и восковая бледность кожи придавали ему вид спящего юноши, а не могущественного монарха в расцвете сил. Он был бледной тенью самого себя, живым памятником собственному поражению, молчаливым укором для всех, кто не сумел его защитить.

И вот, в одну из таких бесконечно долгих ночей, когда в камине догорали последние поленья, а единственным светом в комнате был бледный, призрачный луч луны, пробивавшийся сквозь замерзшее витражное стекло и рисовавший на полу разноцветные блики, случилось нечто. Палец Ричарда, лежащий поверх парчового одеяла, дрогнул. Почти незаметно. Легкое, судорожное подрагивание, больше похожее на игру света и тени. Оно длилось мгновение и прекратилось. Тело вновь замерло в своей ледяной неподвижности.

Но Ардон, дремавший в своем кресле, увидел это. Его собственное сердце, привыкшее за этот месяц к постоянной боли, замерло, пропустив один-единственный, оглушительно громкий удар. Он не осмелился пошевелиться, не посмел даже дыхание перевести, боясь спугнуть этот хрупкий, этот невозможный, этот первый, едва различимый признак того, что где-то там, в кромешной тьме за Семью Стенами Отчаяния, его король еще не сдался. Он еще жив. И, возможно, начинает долгий, мучительный путь назад.

Сознание вернулось к Ричарду не вспышкой, а медленным, тягучим приливом. Сначала он ощутил тяжесть — век, костей, самого воздуха в легких. Потом — боль. Тупая, разлитая по всему телу, будто его молотком отбили от каменного пола святилища. И лишь потом пришли звуки: потрескивание дров в камине, шелест занавесей, собственное хриплое дыхание.

Он открыл глаза. Потолок с гербом Вельторвидсов. Его покои. Знакомый запах воска, кожи и лечебных трав. Он был жив.

Первым, что Ричард увидел, склонившееся над ним лицо, было не лицо лекаря, а исхудалое, испещренное новыми морщинами лицо Ардона. В глазах мага вспыхнула бешеная надежда.

— Ваше Величество… — его голос сорвался на шепот.

Ричард попытался сказать что-то, но из горла вырвался лишь хриплый звук. Он сглотнул, ощутив вкус крови и горечи на языке.

— Вода, — просипел он.

Ардон дрожащими руками поднес к его губам кубок. Прохладная влага обожгла, но принесла облегчение. Король отпил, откинулся на подушки, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет в унисон.

— Сколько? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.

— Три месяца, Ваше Величество, — тихо ответил Ардон. — Вы были далеко.

Три месяца. Пустота. Небытие. Ричард закрыл глаза, пытаясь собрать в кучу обрывки памяти. Пламя. Падение. Холод стали у горла. И ритуал. Семь Стен. Боль, отчаяние, и в самом конце тот самый, едва уловимый проблеск.

Он снова открыл глаза, и в них, помимо физической слабости, загорелся знакомый Ардону огонь — огонь воли.

— Ритуал, — выдохнул он, впиваясь взглядом в мага. — Сработал ли он? Есть ли знамение?

Ардон опустил взгляд. Эта пауза была красноречивее любых слов. Он медленно, с болью в каждом движении, покачал головой.

— Ничего, Ваше Величество. Ни до нападения, ни после. Мы наблюдали за всем. За рождаемостью, за заключением браков, за чувствами людей. Никаких изменений. Ни одной искры. Боги молчат.

Тишина, повисшая в покоях, была тяжелее свинцовых плит. Ричард откинулся на подушки, уставившись в балдахин. Он предложил все. Свою боль. Свою душу. Свою жизнь. И получил взамен ничего. Пустоту. Горькое, унизительное ничто. Он прошел через ад и вышел из него с пустыми руками.

— Лорвин? — спросил он наконец, голос его был плоским, лишенным эмоций.

— Бесследно исчез, — ответил Ардон. — Каэллан обыскал все королевство. Изабелла в темнице. Но она молчит, как камень.

Ричард кивнул. Казалось, даже эта новость не могла пробить броню апатии, сковавшую его.

Так начались недели мучительного восстановления. Физически Ричард креп с каждым днем. Он снова начал есть, ходить, заниматься с оруженосцем. Но внутри он был пуст. Он выполнял обязанности короля механически, его взгляд оставался отсутствующим, а решения — лишенными прежней огненной уверенности. Он был тенью, надевшей корону.

Прошел еще один месяц. Потом второй. Наступила поздняя осень, за ней зима. Ветра завывали в башнях замка, словно оплакивая его павшего властелина. Надежда, некогда горевшая так ярко, окончательно угасла, оставив после себя лишь пепел смирения перед неминуемым концом.

И вот, в одну из таких бурных, беспросветных ночей, когда Ричард ворочался в постели, пытаясь заглушить вином тягостные мысли, дверь в его покои с грохотом распахнулась. На пороге, без стука и предупреждения, стоял Ардон. Его лицо было бледным, но не от страха, а от изумления. В руке он сжимал свой посох, и тот вибрировал, издавая низкое, тревожное гудение.

— Ваше Величество! — его голос перекрыл вой ветра. — Магия… Магия сходит с ума!

Ричард, мгновенно отрезвев, вскочил с кровати.

— Что? Где?

— В небе! К северу от столицы! Смотрите!

Они бросились к большому витражному окну, выходившему на север. И Ричард увидел. Ночное небо, обычно усыпанное звездами, было искажено. Над дальним лесом клубилось, переливаясь ядовито-зелеными и лиловыми сполохами, светящееся марево. Оно пульсировало, как гигантское сердце, и от него исходила осязаемая волна энергии, от которой звенело в ушах и слезились глаза.

— Что это? — прошептал король.

— Не знаю! — отозвался Ардон. — Ничего подобного ни в одном манускрипте нет! Это как рана на теле самого мира!

В этот момент над замком, с легким шелестом, вспыхнул гигантский полупрозрачный купол золотистого света — защитный барьер, возведенный придворными магами. По всему городу забили тревожные колокола. Послышался грохот — это королевская армия, ведомая Каэлланом, уже выдвигалась к месту аномалии.

Не раздумывая, Ричард набросил поверх ночной рубашки плащ и схватил свой меч, висевший на стене.

— Коня! — бросил он оруженосцу, уже выбегая из покоев. Апатия, терзавшая его неделями, испарилась, сожженная адреналином и долгом. Что бы это ни было — угроза или знамение, — он должен был быть там.

Он скакал во главе своего отряда по темным улицам столицы, на ходу надевая доспехи. Воздух трещал от магии, барьер над головой мерцал, отражая безумные всполохи с севера. Они выехали за городские стены и помчались по замерзшей дороге. Впереди, над лесом, марево пылало уже ослепительно белым светом, будто вот-вот должно было родиться второе солнце.

И оно родилось.

С грохотом, от которого задрожала земля, небо разорвалось. Ярчайшая, слепящая вспышка, белее самого чистого снега, разрезала ночь. На мгновение показалось, что открылась сама бездна, и из нее на землю, с оглушительным ревом, падала какая-то громада. Непонятная, темная, огромная.

Маги, стоявшие на окраине поля, взметнули руки. Золотистый барьер под куполом сгустился, превратившись в упругую, сияющую подушку прямо на траектории падения.

Удар был чудовищным. Даже смягченный чарами, он выбил из магов дух, а некоторых отшвырнул назад, как тряпичных кукол. Громада, задержанная на мгновение, с громом, от которого заложило уши, все же рухнула на землю. Послышался оглушительный треск ломающегося металла и стекла, и она разорвалась на несколько огромных, дымящихся частей, разбросанных по опушке леса.

Тишина, наступившая после падения, была оглушительной. Только шипение раскаленного металла и треск горящих деревьев нарушали ее. Король, маг и солдаты замерли, в ужасе и благоговении глядя на дымящиеся обломки небесного пришельца, лежащие перед ними в мертвом лесу.