Глава 36. А сердце выдержит?

Перед глазами белые пятна, под левой лопаткой такая боль, что дышать тяжело. Скамейка ледяная, плохо закреплена, и при каждом повороте мы с Сереженькой уезжаем к задней двери.

- Вы бы ребенка кому-нибудь оставили, а то расплачется, будет докторам мешать.

Заставляю себя повернуться к женщине в бело-синем костюме, у которой сверху накинута черная кожаная куртка, отороченная тонкой полоской искусственного меха, не помню, где я ее видела раньше. Прижимаю к себе Серёженьку, кутая в перепачканное в крови клетчатое одеяльце.

И тут меня осеняет. Я же сама ее вызвала, я вызвала их всех, когда увидела Олега на земле. Острая боль стреляет под лопатку с новой силой, рука немеет до локтя. Машина подпрыгивает на кочке, и я ударяюсь головой о потолок, но даже не замечаю этого.

- Малой на мужа похож: и глаза, и нос.

Смотрю на другую женщину в такого же цвета одежде, только костюм намного старее и испачкан грязью возле ботинок, она щурится и  беспрерывно меряет Олегу давление.

Облизываю пересохшие губы, дышу через рот, потому что голова от шока не работает, не могу сообразить, что нужно закрыть рот и дышать носом. А еще не понимаю, как Сереженка может быть похож на Олега, ведь он сын Сергея.

- Как его зовут?

Растрёпанная блондинка с пятнами на штанах щелкает пальцами перед моим лицом.

- Сережа, - думаю, что они спрашивают про сына.

Но она кидается к Олегу:

- Эй, Серега, ты не умрёшь в моей машине, - бьёт по щекам, - я же вижу, что рана несмертельная, навылет пуля прошла.

- Крови много теряет, - спорит любительница искусственного меха.

Мне не нравятся ее слова, мне она вообще не нравится. Зачем она говорит такое? Кто ей дал право?

- Олег, не Сергей, - едва шевелю языком, в затылке что-то колит, перед глазами жужжат белые мошки.

Блондинка хватает мою руку, задирая свитер, чувствую иглу, входящую в кожу.

- Тихо, миленькая, спасём твоего Олега, не Сергея, не таких вытаскивали, ты главное сознание не теряй.

Машина набирает скорость, воет сирена, от успокоительного укачивает, откидываюсь назад.Олег громко стонет, у меня разрывается сердце, слезы плотными густыми дорожками беззвучно катятся по щекам. Правым ухом слышу череду отборного мата. Там, наверное, сидит водитель, потому что меня постоянно тянет именно в ту сторону.

- Охотники совсем обнаглели, - орет немолодой мужик, выдвигая свои предположения, прерываясь на кашель, - кто им только лицензии выдают паскудам?

- В этих местах богачи одни живут, им закон не писан, захотели зайца, пожелали девку какую по лесу помотали. Помнишь, случай был, - кричит та, что с пятнами, громко, наверное, чтобы водитель слышал, - вначале насиловали всем скопом, а потом по лесу гоняли, аки кролика по кочкам.

- Ты, Марья, с Бандитским Петербургом заканчивай. Это в девяностые было. Сейчас другое время.

- Почему другое-то? Деньги есть, власть есть, интересы остались, - резко наклоняется вперед. - Не закрывай глаза, Олежка, - ещё один удар по щеке. – Давай, по полной, - смотрит на растрёпанную.

- А сердце выдержит?

- Молодой мужик, лучше так, чем… - они переглядываются.

Не хочу их слушать, не могу их слушать. Меня тошнит, но не от вида крови, не от того, что машину бешено трясет по проселочной дороге. Меня мутит от собственно беспомощности, своей слабости. Я очень хочу, но не могу ему помочь. Не было со мной никогда, чтобы беспричинная, дикая ревность к раскрашенной бабенке. Не испытывала я такого, когда от страха потерять навсегда, мозги отказывают, и без него сразу под поезд или с моста в бурную реку.

Думала страшно - это когда муж бьёт по лицу, оставляя синяк, или душит у стены, лишая кислорода, насилует по сухому, дергая за волосы, так, что еще рывок и весь пучок останется в его руке. А оказывается страшно - это когда любимый человек истекает кровью в старом уазике «буханке», который едет слишком медленно.