Глава 39. Бесит

* Демьян *

Бесит

Бесит до скрежета зубов, до хруста в челюстях, до пульсирующей жилы на виске. Мой мерс мягко глотает километры ночной трассы, а я весь извёлся

Внутри меня всё клокочет, бурлит, рвётся наружу чёрной, концентрированной яростью

Такие, как Борис, в юности были для меня тупыми манекенами, о которых я с удовольствием чесал кулаки. Таким, как он, я выбивал зубы, разбивал им носы и ставил синяки, которые расцветали на их рожах на долгие недели.

И даже ломал руки забавы ради

Они кричали. Плакали. Уползали от меня на четвереньках, оставляя за собой влажные дорожки мочи на полу спортзала или на грязном асфальте за гаражами

Такие, как Борис, никогда не могли достойно ответить. Ни разу. А если кто-то из них дёргался в мою сторону — получал сильнее прежнего. Гораздо сильнее.

Я таких, как Борис, презираю. Я таких, как Борис, не считаю за людей, а тем более за мужчин. Слабые. Никчёмные. Цыплята с мокрыми перьями, которые по-хорошему не должны были пройти естественный отбор. Природа должна была отбраковать их ещё в утробе, но что-то пошло не так

Вот, значит, какого сына выродила из себя Горошкина

Я кидаю напряжённый взгляд в зеркало заднего вида. Борис сидит, привалившись плечом к матери, и смотрит в окно. Не моргает. Его светлые волосы — грязные, жирные, слипшиеся в сосульки. Разбитая губа припухла и запеклась тёмной коркой.

Под левым глазом наливается синевой свежий синяк. Рубашка помята, испачкана

Вид жалкий. Вид побитой дворняги, которую отпинали сапогами, а она даже не огрызнулась

Не мужик

Горошкина держит его за руку. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. В этом жесте столько материнской, слепой, всепрощающей любви, что меня передёргивает от тошноты

На секунду моё воображение играет со мной злую шутку. Вместо Бориса я вижу мужа Горошкиной. Вижу его — такого же бесхребетного, такого же мягкотелого, такого же никчёмного слизняка, который не смог ни денег заработать, ни жену обеспечить, ни сына воспитать.

Сдох и оставил после себя долги, проблемы и вот это недоразумение на заднем сиденье

Меня пробивает чёрной яростью. Я крепче сжимаю руль, чувствуя, как вибрирует кожа оплётки под пальцами. Перевожу взгляд на дорогу и поджимаю губы

Спокойно

Зато теперь я хотя бы имею хоть какое-то представление, каким был её муж

И она его любила. Этого слюнтяя. Этого рохлю. Этого человека, который, судя по всему, был копией своего сына

В Борисе чувствуется та самая мужская леность, которая приводит мужчину к тридцати годам к круглому пузу, покатым плечам и мягкой походочке вразвалочку. В нём очень мало адреналиновой силы. Очень мало тестостероновой энергии

Но, справедливости ради, он не один такой. Это сейчас эпидемия среди молодёжи: родители позволяют юношам забыть, что они мужчины и что они хищники. Что они те, кто стоит на страже семьи

 Мой отец никогда не позволял об этом забыть. Он вбивал мне в голову с раннего детства, что я должен быть сильным и страшным. Что я должен уметь защищать — свой бизнес, свою семью, самого себя

Нельзя быть мальчику слабым, но сейчас из семей выходят слабаки за слабаками

Отцы и матери балуют мальчишек. Утирают им слёзки. Дуют в попу. Гладят по голове и часто называют не по имени, а «сыночком».

Противно

Будь Борис моим сыном, я бы не позволил ему быть таким глупым и наивным. Я бы выбил из него эту дурь ещё в детстве.

Я бы заставил его драться. Заставил бы его ненавидеть этот мир и видеть в нём опасность и риски. Заставил бы его быть мужиком

Но он не мой сын

Тем не менее, спасая его шкуру, я влез в серьёзные проблемы. Я связал себя обязательствами перед одним из самых беспринципных уродов нашего города.

Перед человеком, который убил родного брата из-за денег. Перед человеком, который не уважает родную кровь

Из-за этого щенка я теперь должен отмывать его бабло

— Зачем тебе были нужны деньги? — спрашиваю я угрюмо, не оборачиваясь

Борис отвечает не сразу. Я слышу, как он сглатывает

— Хотел подняться, — сипит он разбитыми губами

Я сейчас готов вырвать руль и настучать им по голове Бориса. Представляю это в красках: тяжёлый, обшитый кожей обод руля врезается в его череп

 Хруст костей. Брызги крови на потолке салона. Крик Горошкиной… Но вместо этого я делаю медленный, тяжёлый выдох через нос и разжимаю зубы

— Я бы хотел услышать подробности

— У меня был план, — глухо поясняет он. — Я хотел заняться разработкой игр. Мне были нужны деньги на то, чтобы снять помещение, нанять людей, закупить технику

Он глухо усмехается, и в этой усмешке слышится запоздалое осознание собственной глупости

— И, если честно, эти девять миллионов по сути покрывали лишь первые месяцы работы

— То есть ты хотел взять ещё больше у Таранова? — уточняю я

— Да, — честно отвечает Борис и вздыхает. — Но он не дал.

Господи Иисусе. Этот идиот хотел залезть в жопу поглубже

Я медленно моргаю и начинаю разминать шею.

— Ну хоть на этом спасибо, — выдыхаю я. — И как же ты эти бабки просрал?

Борис приглаживает грязные волосы. Его рука дрожит

— Помещение я снял. Людей нашёл. А вот поставщик кинул. Через знакомых нашёл по дёшевке

— Ну и? — требую я продолжения, хотя уже знаю ответ. Я уже понял, к чему всё идёт

— Ну и теперь ни знакомых, ни поставщика

— Ведь вас, таких дебилов, с каждым годом всё больше и больше, — вздыхаю я, потирая лоб напряжёнными пальцами. — Вас что, на одной фабрике штампуют? Господи... Насмотритесь этих своих интернетов, наслушаетесь этих придурков и давай свой бизнес пилить. Ничего о нём не зная. Ничего!

— Я просто хотел рискнуть, — глухо отвечает Борис и замолкает. — надоело в нищете этой копаться

Я вновь кидаю взгляд в зеркало заднего вида. Мои глаза встречаются с возмущёнными и осуждающими глазами Горошкиной. Она не спит. Она смотрит на меня, и в её взгляде кипит материнский гнев. Ей явно не нравится, что я назвал её сына дебилом.

Плевать. Дебил и есть дебил

— Ты просто типичный маменькин сынок, — подытоживаю я, прищурившись на Горошкину, и вновь смотрю на дорогу. — Типичная безотцовщина

Я чувствую кожей, что Горошкина хочет мне ответить. Чувствую, как она набирает воздух в лёгкие, как напрягаются её плечи, как сжимаются челюсти. Но, видимо, ей всё же хватает мозгов прикусить язык и не вмешиваться в мою гневную тираду об умственных способностях её сына.

Поэтому она просто шумно вздыхает и молчит

Через двадцать минут машина заворачивает в один из спальных районов на северо-западе. Панельные девятиэтажки, разбитый асфальт, чахлые тополя вдоль тротуаров. Фонари тускло горят и выхватывают из темноты припаркованные машины

Останавливаюсь у второго подъезда.

Горошкина торопливо покидает салон, даже не прощается.

Борис не торопится следовать её примеру. Я оглядываюсь и прищуриваюсь на Бориса:

— Вали.

— Спасибо, — неожиданно говорит он

Только мне от его благодарности противно. На меня обрушивается чёрный гнев. Спасибо?! Я ему, что, конфетку подарил?

Горошкина тем временем обходит машину сзади, открывает дверцу с его стороны

— Пойдём, сынок, — говорит она тихо, ласково, нежно. — Пойдём

Она хочет помочь Борису выбраться, но ему удаётся самому покинуть салон. Он вылезает неуклюже, цепляясь за дверцу, шатаясь на нетвёрдых ногах. Я молча наблюдаю за тем, как они шагают к крыльцу. Её спина прямая, напряжённая, а плечи Бориса позорно опущены

И тут меня прорывает

Я психую.

— Сынок, етить-колотить, — рычу я под нос, не контролируя себя и отстёгиваю ремень безопасности. — Сынок… Да что же ты, идиотка, творишь… Точно в итоге его похоронишь.