Глава 55. Хочу еще раз

* Демьян *

Я сижу на пластиковом стуле у стены и жду, когда Виталий Игоревич закончит с Борисом

Кабинет пропах антисептиком, перекисью. Лампы дневного света мерно жужжат и подчеркивают зловещую стерильную белизну стен

Виталий Игоревич весь седой. На макушке — гладкая блестящая лысина, которая отсвечивает под лампой, как бильярдный шар. Под массивным носом — белая щётка усов. Они шевелятся, когда он вздыхает

Виталий Игоревич поправляет футболку на животе Бориса, оголяя эти жуткие синюшно-чёрные разводы. Они расползлись по коже как кляксы

Виталий Игоревич осторожно ощупывает живот Бориса. Надавливает подушечками пальцев по краям синяков, щурится, наклоняет голову то вправо, то влево. Потом переключается на лицо.

Борис сидит молча. Не дёргается. Дышит тихо, почти беззвучно, и смотрит в пол

— Да, — выдыхает Виталий Игоревич, — ясно-понятно

Я сжимаю подлокотники стула.

— Да, — опять тянет он, — ясно, понятно

Он поправляет очки на переносице. Стекло блестит, а под ним спрятались маленькие, цепкие глаза

Третий вздох

Четвёртый

Пятый

Я сбиваюсь со счета где-то на шестом, потому что кровь начинает стучать в висках

Моё терпение лопается

— Что тебе, мать твою, ясно и понятно?! — рычу я и подаюсь вперёд

Он медленно убирает руки от лица Бориса, стягивает с кистей тонкие латексные перчатки. Отбрасывает в мусорной ведро

Виталий Игоревич оглядывается на меня. Смотрит сквозь очки. Хмурит густые седые брови

— Ясно, понятно, что мой отпуск окончен, — говорит он спокойно, — Отдохнул один день и хватит

Я медленно поднимаюсь со стула. Как же он меня бесит!

— Да мне насрать на твой отпуск, — тихо говорю я и делаю шаг к нему

Борис напрягается, а Виталий Игоревич терпеливо вздыхает

— Да, Лёша предупреждал меня, что ты немного «ку-ку»

Он невозмутимо разворачивается в кресле. Одним плавным, энергичным движением он подкатывается к столу. Перебирает по полу ногами в простых резиновых тапках. Поправляет полы белого халата

Накрывает компьютерную мышку ладонью. Несколько раз щёлкает.

— Алёша тебя не предупреждал, что со мной не стоит вот так разговаривать? — спрашиваю я

Виталий Игоревич кивает, не отрываясь от монитора

— Предупреждал

Он выглядывает из-за монитора. Смотрит на меня поверх очков. Хитро щурится

— Ну, хватит ёрничать! — рявкаю я. Вскидываю руки в сторону Бориса. — Быстро сказал мне, что с ним и как его лечить!

Я чувствую, как по спине от шеи до поясницы пробегает колючая дрожь от бешенства и от бессилия. От того, что я ничего не могу сделать прямо сейчас, сию секунду, кроме как орать на этого старого врача с седыми усами

Виталий Игоревич невозмутимо откидывается на спинку кресла. Оно скрипит. Он складывает руки на груди поверх халата

— Для начала мне нужно сделать несколько пункций его костного мозга, — говорит он ровно, не моргая. — Провести HLA-типирование. Провести цитогенетический анализ. Изучить карту болезни его отца. Изучить систему лечения, которую применяли. Изучить анализы его отца — все, что сохранились. Мне нужно будет сделать запросы в несколько архивов. Поднять всю историю

Он делает паузу

— Я должен знать, умирает он или нет, — говорю я

Медленно выдыхаю. Пытаюсь взять себя в руки.

Боже, как же я ненавижу врачей с их холодным высокомерием. С их привычкой смотреть на пациента как на набор симптомов, а не на человека, у которого мать будет рыдать на похоронах

Борис едва дышит

А я едва сдерживаю себя, чтобы не почесать кулаки об усатую морду Виталия Игоревича

Но ему всё равно

— Так или иначе, мы все умираем, — пожимает он плечами.

Он снова поворачивается к монитору. Пробегает пальцами по клавиатуре. Несколько раз кликает мышкой, снова стучит по клавишам

— Ты умеешь нормально общаться? — в бессилии уточняю я

Виталий Игоревич тянется к телефону. Быстро наживает на цифры

Прижимает трубку к уху, придерживая её плечом

— Лида, — говорит он спокойно, — я там тебе запрос сделал. Парня к тебе сейчас отправлю на пункцию костного мозга. Срочно. Буду должен… Ну не бурчи, золотко. Только твоим ручкам и доверяю…

Короткая пауза.

— Спасибо, моя дорогая.

Кладёт трубку на рычаг. Та с глухим стуком встаёт на место

Невозмутимо смотрит на меня

— В течение этой недели пациент не умрёт, — заявляет он

И улыбается

Его усы растягиваются вместе с губами. Такая ехидная, самодовольная улыбка, от которой мне хочется перевернуть этот стол и врезать ему по этой лысой блестящей макушке

— Через неделю будем знать, с чем именно имеем дело

Он косится на Бориса.

— Братья, сёстры есть?

Борис качает головой.

— Тогда сразу надо пробить базы доноров, — Виталий Игоревич снова пялится в экран. Подпирает подбородок кулаком, щёлкает мышкой, щурится на монитор. — А с ними беда, конечно. Люди жадные, но… жизнь такая

— Для моего отца не смогли найти донора костного мозга, — тихо отвечает Борис

Он смотрит на кафельный пол. Взгляд приклеился к одной точке. Где-то между стыками плитки, у ножки стула

— Сказали, что бессмысленно. Слишком поздно. Организм ослаб и не принял бы пересадку

— Очень грустная история, — равнодушно заявляет Виталий Игоревич

И я ошарашенно перевожу взгляд с Бориса на врача.

— У тебя вообще сердце есть? — обескураженно спрашиваю я. — даже для меня жутко

Виталий Игоревич поднимает на меня взгляд

— Пусть сердце будет у тебя, — говорит он спокойно. — Мне сердце только помешает

Кивает на Бориса

— А теперь будьте добры пройти на третий этаж, пятьдесят шестой кабинет. Там вас сейчас ждёт Лидочка

Он расплывается в улыбке:

— С большим и страшным шприцем.

Борис бледнеет ещё сильнее

— Предупреждаю сразу, — продолжает Виталий Игоревич, разворачиваясь к компьютеру, — это больно. Неприятно. Никаких физических нагрузок после процедуры. Душ принимать только через два-три дня. Повязку не мочить, не снимать. Никаких резких движений. Лидочку слушаться.

И опять его пальцы его бегают по клавиатуре

— Пошли, — говорю я глухо и хлопаю Бориса по плечу

Ладонь чувствует, как напряжены его мышцы. Как под тонкой тканью футболки бьётся мелкая дрожь

Он неуклюже встаёт. Я иду вперёд, толкаю дверь. Выходим в коридор

Борис останавливается, Я оглядываюсь

— Я тебя силком потащу к Лидочке, если что

— Почему? — тихо спрашивает он

— Что — почему? — хмурюсь я

— Почему вы во всё это ввязались? — он сглатывает. — Я тебе никто. Я для тебя проблема. И мать моя вам тоже совсем не нравится. Ты договоаривался с моей мамой только о Таране…

Он делает паузу.

— Я не понимаю

Я делаю шаг к нему. Потом ещё один. Останавливаюсь вплотную. Он ниже меня на полголовы, и мне приходится чуть наклониться

Кладу ладонь на его затылок. Волосы мягкие, спутанные. Приближаю его лицо к себе.

Медлю несколько секунд

Потом говорю:

— Если ты помрёшь и если твоя мама тебя похоронит, то мне больше некому будет помурлыкать

В глазах Бориса вспыхивает чистое, неподдельное недоумение. Брови приподнимаются. Рот приоткрывается

— Чего? — выдыхает он. — Я не понял. Что это всё значит?

Я отстраняюсь. Убираю руку с его затылка. Шагаю вперёд по коридору, засунув руки в карманы брюк

— Раз не понял, значит, не дорос ещё, — пожимаю плечами

Поправляю манжеты на запястьях.

Прячу улыбку

Сегодня я впервые позволил себе не агрессию и не грубость по отношению к Горошкиной, а короткую, игривую шалость

А она…

Она ответила смущением. Она ответила прерывистым сбитым дыханием Она ответила густым румянцем, который залил не только щёки, но и шею, и даже край уха, в который я бессовестно муркнул

Это было прекрасно. Митяй знает толк в развлечениях с женщинами.

За долгие, очень долгие годы я впервые испытал то глубокое и трепетное волнение, которое обычно воспевают в стихах и песнях. Сердце стучит, дыхание сбивается, руки слабеют…

Оно оказалось настоящим

Оно оказалось сладким и острым одновременно

И я бы хотел эту шалость повторить

Поэтому — никаких смертей. Никаких похорон. Никаких слёз Горошкиной над могилой сына

Я не позволю Мышонку откинуть лапки

Останавливаюсь. Оглядываюсь через плечо

— Только не говори, — обескураженно шепчет он, — что ты втюхался в мою маму

— Ладно, — пожимаю плечами и иду дальше. — Не буду говорить

Борис догоняет меня. Его шаги становятся быстрее, пока он не оказывается рядом

— Это без вариантов, — заявляет он угрюмо. — Она тебя ненавидит. Терпеть тебя не может

— Просто я раньше не мурлыкал, — отвечаю я

Коридор упирается в стеклянные двери, за которыми видна лестница

— Да что это за бред? — Борис хмурится.

— Я же говорю — не дорос

Горошкина в этот раз впервые почувствовала меня как мужчину. И очень испугалась. Это было трогательно и наивно

Я хочу, чтобы она не раз так на меня смотрела и краснела. Чтобы дыхание её сбивалось. Чтобы она… хотела меня

Борис идёт следом.

— Я всё равно не понимаю, — бормочет он себе под нос

— Слушай, тебе не надо ничего понимать. Тебе надо жить.