Глава 2

(Дора)

Да уж, похоже, мои неприятности только начинались.

Мартин из моего сна и Мартин, который сейчас угрюмо сидел в своей комнате, были двумя разными людьми, совершенно непохожими друг на друга. Мне приснился добрый, сильный и смелый человек — а наяву он оказался упрямым и капризным, и в нем не было ни следа ни доброты, ни силы.

Дикий помещик, который собирался выпороть меня на конюшне, вот и весь Мартин Цетше.

Я смотрела на него и не могла не вспоминать бабушку. Она очень любила меня до болезни, она заменила мне погибших родителей — и возненавидела какой-то страшной, запредельной ненавистью, когда слегла и лишилась рассудка. И мне хотелось закричать в лицо Мартину то же самое, что я когда-то все же закричала бабушке, измотанная ее злобой и непрерывной матерной бранью:

— Я сделаю для тебя все, что смогу! Но я не виновата в том, что жива и здорова, а ты нет! Я! Не! Виновата!

Мартин Цетше был неприятным типом — пусть и исключительно хорош собой, но и неприятен на редкость. Возможно, с другими людьми, особенно с теми, кого не подвело благородное происхождение, он вел себя более приветливо и сердечно, а я была всего лишь служанкой из другого мира, няней, которая должна была терпеливо кормить его с ложечки ради призрачного шанса все-таки попасть домой.

Когда я начинала думать о том, что, возможно, так и не сумею вернуться, по спине начинал бегать противный холодок, а в животе тянуло. Пусть Мартин пообещал, что он все-таки попробует отправить меня назад, это обещание могло остаться только словами. Если судить по моему опыту, то люди вроде господина Цетше как правило считали так: я своему слову хозяин — сам дал, сам назад возьму. Декан моего факультета, который прекрасно знал, почему я ушла, так и не восстановил меня, хотя прежде клялся, что восстановит. Когда дошло до дела, он предпочел забыть свои обещания и сделать вид, что ничего и не было…

И теперь мне придется с этим жить. Быть заботливой няней и терпеть чужие капризы и выходки, старательно скрывая слезы. Я не дома, я в чужом мире, я совершенно одна, и вряд ли сопротивление пойдет мне на пользу. Лучше быть милой и улыбчивой, чем нарываться на плети.

Краем уха я подслушала разговор двух служанок, натиравших перила воском. Они говорили о том, как в замке, что располагался за горами, взбунтовался раб-иномирянин — свежекупленный, только привезенный с рынка.

— И главное, такие дурные вещи кричал, — говорила одна из девушек. — Дескать, я глава… странное слово такое, кор-пора-тио, что ли.

— Это что еще за ужас? — поинтересовалась вторая, дотронувшись до сердца. Этот жест в Хаалии должен был отгонять нечистых духов.

— А то и значит, Марьянка, что сортиры чистить ему не по чину. Какие ему сортиры, когда у него пять тысяч душ в подчинении. Смекаешь?

Я невольно закусила губу от страха.

— Смекаю, — ответила Марьянка и предположила: — Плетей, небось, получил?

— Не. Повесили на стене.

Я едва не закричала. Тут со строптивцами разговор короткий, и мне не хотелось, чтоб в моем случае все закончилось петлей на замковой стене.

Да, пока ты никто по имени никак, тебе нет смысла как-то восставать или возмущаться. Я решила быть спокойной и милой — оставалось надеяться, что это поможет мне вернуться домой. Кто знает? Может, характер Мартина смягчится после того, как он пойдет на поправку…

Он ведь был очень гордым, этот милорд Мартин Цетше. Я читала эту гордость и в повороте головы, и во взгляде, и в манере вести разговор. И наверняка ему было не по себе от собственной слабости — вот он и скрывал свою горечь за придирками.

И, когда на следующее утро господин Энцо сказал, что к вечеру в замок приедет Огюст Цетше, младший брат Мартина, я невольно обрадовалась. Если рядом с тобой родные люди, то любые невзгоды переносятся намного легче, чем в одиночку.

Огюст приехал гораздо раньше, к обеду. Сперва в небе появились огромные сторожевые драконы — такие изящные и тонкие на фоне синевы и такие громадные и неуклюжие на посадочной площадке. Мартин, который вместе со мной смотрел на драконов из окна спальни, вдруг признался с легкой грустью:

— Огюст всегда боялся летать. Его невозможно было заманить на дракона. А теперь он крупнейший заводчик, кто бы мог подумать…

— Вы вместе росли… — сказала я. — А у меня никого нет. Ни сестер, ни братьев.

Мартин усмехнулся.

— Знаешь, сколько у нас сестер? Семь!

— Ничего себе! — воскликнула я. — Девять детей в семье!

Мартин скептически посмотрел на меня.

— Хочешь сказать, у вас такого не бывает?

— Бывает. Но редко. Очень редко.

Со спины одного из драконов соскользнула гибкая человеческая фигурка, и дракон фыркнул, выбросив из ноздрей струйки пара, и улегся на площадку: весь его вид говорил о том, что он крайне устал и съест любого, кто помешает ему отдыхать. Я зачарованно смотрела на острые лоснящиеся гребни, блестящие пластинки панциря и острый кончик хвоста, украшенный золотой насадкой. Чувство восторга и любопытства, что нахлынуло на меня, было очень ярким и детским.

— Однажды я все-таки заманил Огюста на дракона, — произнес Мартин так, словно воспоминание не делало ему чести. — Он не хотел идти, но все-таки пошел и сел в седло — потому что я его просил. А дракон его сбросил.

Я не знала, что можно на это ответить.

— Во всяком случае, теперь он поладил с драконами, — сказала я. Мартин кивнул и произнес:

— Я должен стоять. Не хочу встречать его такой развалиной.

Я помогла ему подняться с кресла и, поддерживая за руку, промолвила:

— Он будет очень рад просто увидеть вас проснувшимся. Живым. Сидите вы или стоите, это неважно.

Мартин посмотрел на меня так, что я сразу же пожалела о сказанном.

— Ты ничего не понимаешь, — сказал он и повторил: — Ничего.

Я не отважилась с ним спорить.

* * *

Я имела все основания полагать, что Огюст Цетше такой же капризный и заносчивый, как и его брат. Но молодой мужчина, который вошел в спальню, оказался совсем другим. Высокий, с белыми волосами, выжженными солнцем, и смуглым обветренным лицом, на котором словно вырезали веселую улыбку, он был лихим путешественником и авантюристом, готовым на все ради новых приключений.

— Март, — произнес он с такой глубокой радостью, что у меня замерло сердце. Братья обнялись, и Огюст добавил с непоколебимой уверенностью:

— Если ты сейчас не сядешь, то я уеду.

И он сразу же мне понравился. Младший брат, который всегда был в тени старшего, вырос очень хорошим человеком. Возможно, мне и показалось, но по лицу Мартина скользнула тень облегчения, и он двинулся к своему креслу — с таким видом, словно на самом деле он уже достаточно окреп для того, чтоб стоять, и теперь просто подчиняется просьбе любимого брата, потому что не хочет обижать его отказом. Огюст бросил лукавый взгляд в мою сторону и вдруг подмигнул.

Я сделала вид, что не заметила. Не такое мое положение, чтоб обращать внимание на подмигивания господ.

— Как только узнал о твоем пробуждении, то сразу же прыгнул на дракона, — с губ Огюста не сходила счастливая улыбка. — И вот я здесь. Как я рад, братка, ты не представляешь!

Он действительно был счастлив, этого не подделать. Мартин смотрел на брата с какой-то мягкой грустью.

— Раньше я заботился о тебе, — промолвил он, и его голос дрогнул. — А теперь ты собираешься меня нянчить.

Огюст бросил быстрый взгляд в мою сторону и сказал:

— По-моему, у тебя все в порядке с няней. Это и есть та прекрасная невинная дева, что прервала твой сон?

Мартин скептически посмотрел на меня и презрительно фыркнул.

— Она меня не будила, разумеется, — сказал он, давая понять, что с ним лучше не спорить. По крайней мере, по этому вопросу. — Просто мне пришла пора проснуться. Должно быть, заклинание иссякло, я пока не проверял остаточные магические следы.

— И это совершенно случайно совпало с появлением юной леди, — Огюст улыбнулся и жестом предложил мне сесть. Когда я послушно опустилась в одно из кресел, то Мартин равнодушно заметил:

— Она не леди, Огюст. Она иномирянка. Бывшая рабыня, теперь прислуга.

Это было сказано так, что я ощутила себя оплеванной и жалкой. Щеки вспыхнули румянцем, словно Мартин от души надавал мне пощечин. Он ведь не солгал, не обозвал меня — но я давно не чувствовала такой обиды.

Мартин Цетше был умельцем втоптать человека в грязь, не сказав при этом ни единого дурного слова и не солгав.

— Будет тебе наводить сословный туман, братка, — махнул рукой Огюст. — Пройдет меньше ста лет, и все это перестанет иметь значение. Все будут равны со всеми.

Мартин посмотрел на него так, словно имел все основания подозревать, что любимый младший брат тронулся умом.

— Так говорят твои друзья в клубе? — спросил он.

— И они тоже, — кивнул Огюст. — Но, в основном, такие разговоры ведут мои поставщики. Впрочем, не будем пока о делах, лучше расскажи, как ты сейчас.

Мартин вздохнул.

— Тебе нужна правда, братка? — спросил он.

Огюст кивнул.

— И ничего, кроме правды. Ты ведь меня знаешь.

— Я уснул человеком, а проснулся развалиной, — с какой-то обжигающей откровенностью признался Мартин. — Мне нужна чужая помощь даже для самых простейших вещей, и я еще долго не приду в себя. Вот и вся правда, Огюст. А, еще меня бросила Инга, но ты наверняка в курсе того, как закончился мой брак.

Огюст выслушал брата с искренним теплом, сочувствием и любовью.

— Да, я слышал об Инге, — сказал он и, поднявшись, подошел к креслу Мартина и присел рядом с ним на корточки. — Братка, это уже случилось и прошло. И ты сам знаешь, насколько все было предсказуемо. Ты просто сейчас потрясен всеми новостями, и знаешь, что… Помнишь, как я упал с дракона?

Мартин горько усмехнулся, словно до сих пор сожалел о том, что заставил брата забраться на чудовище.

— Помню, — ответил он. — И не перестаю просить у тебя прощения за это.

— Я к тому, что слабость тела ничего не значит, если силен твой дух, — продолжал Огюст. — Я ведь потом залез на дракона еще в повязках. И он не сбросил меня, не укусил, а сделал круг над замком. И потом мы с ним подружились.

Мартин удивленно вскинул брови — похоже, это откровение было для него новостью.

— Вот как! — изумленно воскликнул он. Я вдруг подумала, что именно сейчас, в эту минуту капризный гордец Мартин Цетше начинает оживать. Может быть, когда он окончательно оправится, вернется и тот человек, которого я видела во сне.

Вернется настоящий Мартин.

— Да, — Огюст снова расплылся в широкой белозубой улыбке. — И сейчас тебе в первую очередь нужно воспрянуть духом, потому что ты подавлен, и я знаю, что это не доведет тебя до добра. Тебя надо встряхнуть и пробудить к жизни. Понимаешь, о чем я?

— Нет, — устало ответил Мартин. — Ничего я не хочу. И ничего не могу. Это правда, братка, с ней можно только смириться.

Огюст закатил глаза. Мне он нравился все больше и больше. Я любила таких людей — энергичных, сильных и добрых. Если бы они правили миром, мир бы стал намного лучше.

— Но сидеть-то ты можешь, — сказал Огюст. — Вот и сиди, а я все устрою. Через три дня наступит день Тыквенника, и не говори, что ты забыл, как весело мы его отмечали.

Бледное лицо Мартина обрело какое-то теплое мечтательное выражение, словно он заглянул в прошлое и увидел там только хорошее — семью, друзей, любовь… Все это у него было, и все еще вернется. Никогда не надо отчаиваться.

Я же не отчаивалась, хотя моя ситуация была намного хуже. Я просто прекрасно понимала, что если сдамся, то все закончится. Пусть не сразу, но закончится.

— День Тыквенника, — с мягкой задумчивостью повторил Мартин. — Нам ведь и правда было весело, братка, ты же помнишь.

— Конечно! — воскликнул Огюст. — И в этот раз тоже будет не скучно. Тыквы по-прежнему растут за Белыми камнями?

* * *

Жизнь у больных всегда идет по расписанию. Беседа братьев завершилась тем, что пришла Минь И. В ее корзинке было множество баночек и каких-то деревяшек для массажа, и Мартин, увидев ее, вздохнул с облегчением.

— Завтра сюда приедут маги из академии чародейства и волшебства, — сообщила Минь И после обмена приветствиями. — Полагаю, милорд Мартин, они привезут что-то, что поставит вас на ноги намного быстрее моего искусства.

— Хотелось бы верить, — устало вздохнул Мартин, и мы с Огюстом вышли из комнаты.

В коридоре я хотела было поскорее удрать на кухню и перекусить: у меня было два часа свободного времени — но Огюст плавным цепким движением подхватил меня под руку и спросил:

— Куда так проворно, селянка младая?

— Обедать, куда же еще, — ответила я ему в тон. Рядом с Огюстом было как-то спокойно, что ли. Я знала его меньше часа, но чувствовала себя в полной безопасности рядом с ним. Такие добрые и светлые люди никому не сделают ничего дурного.

— А успеется, — сказал он. — Пойдем тыкву сорвем?

— Пойдем, — согласилась я. К чему спорить там, где не надо? Тем более, брат хозяина замка лучше в друзьях, чем во врагах. — Но только потом обязательно пообедаем, я завтракала очень рано.

— Я тоже, — признался Огюст. Мы неторопливо спускались по ступеням, и я невольно замечала, что замок изменился с пробуждением Мартина. Все здесь сразу же стряхнуло с себя уныние и тоску — лампы горели ярче, на рамах картин не было ни пылинки, даже охрана на этажах выглядела более подтянутой и молодцеватой. Какая-то из деловито спешивших служанок кокетливо улыбнулась гостю, и Огюст проводил ее таким восхищенным цоканьем, что девица зарделась и махнула рукой с томным:

— Нахал!

Огюст послал ей воздушный поцелуй.

— А на драконе страшно летать? — поинтересовалась я. Было в этом что-то детское и сказочное: под тобой огромный зверь, над тобой небо, и вы с ним летите куда-то, завороженные полетом, и вам не хочется, чтоб это прекращалось.

Огюст неопределенно пожал плечами.

— Смотря какой дракон, — сказал он. — Если контакт еще не установлен, то страшно, конечно. Поди знай, что он выкинет! Все-таки животное с высоким уровнем разума. Ну а если дракон свой, которого ты из яйца нянчил, то ничего такого пугающего. В твоем мире есть драконы?

— Нет, — ответила я и вдруг поняла, что ничуть об этом не жалею. Иногда реальность ничем не уступает сказке. — Слоны есть, а драконов нет.

— Что такое слон? — деловито поинтересовался Огюст. Мне показалось, что он оценивает новую информацию исключительно как делец. Какая польза может быть от слона, кому и как его продать, как обустроить слонятню.

— Похож на мышь, — ответила я. — Ростом с твоего дракона, уши, как паруса, а вместо носа растет второй хвост, но толще.

Огюст невольно прижал руку к сердцу.

— Слава Господу, у нас такого нет, — ответил он.

Мы вышли из замка и побрели по тропинке, которая обегала белые стены и уходила в горы. Идти постепенно становилось все труднее, и, если бы не Огюст, поддержавший меня за руку, я бы обязательно упала, споткнувшись на очередном камне. А камни здесь были коварные, они так и норовили подвернуться под ногу — или наоборот, выскользнуть, когда нужна опора.

— Насколько я знаю, артефактов в твоем мире тоже нет? — спросил Огюст, когда тропинка стала более-менее ровной. — И магии?

— Нет, — ответила я. — Как-то обходимся без них. Ученые изобретают новые вещи, и мы ими пользуемся.

— Даже странно, — усмехнулся Огюст. — Мир, лишенный волшебства… Тебе, наверно, тут не по себе. У нас волшебство повсюду.

— Мне не по себе, потому что твой брат считает меня человеком второго сорта, — призналась я и вдруг обнаружила, что с самого начала мы обращались друг к другу на «ты». Интересно, что мне теперь за это будет? Порка на конюшне?

— Видишь ли, в чем дело, — Огюст забрался на очередной выступ и протянул мне руку. — Мартин всегда был очень сильным, а ты увидела его в минуты слабости. Он сейчас стыдится самого себя, ну а поскольку ты рядом, то тебе невольно приходится быть громоотводом. Понимаешь, что такое громоотвод?

— Да, — кивнула я. — Мы не отсталые.

— Ну и хорошо. Так что просто потерпи и дай ему время. Он оклемается и станет джентльменом, это с гарантией. Все больные капризничают, не бить же их из-за этого черпаком по голове.

Я представила, как размахиваю черпаком, гоняя Мартина по замку, и не сдержала смеха.

Тропинка перевалила через очередной валун, и я увидела большой огород, устроенный во впадине. Почти все овощи уже были убраны, лишь крупноголовые тыквы по-прежнему лежали на грядках. Из расщелинки высунулся человек в теплой одежде, посмотрел на нас и приветливо вскинул руку:

— Милорд Огюст!

— Здравствуй, Ивеш! — весело крикнул Огюст. Похоже, он был не так щепетилен со слугами, как его брат — Ивеш заговорил с ним первый, и его никто не обещал отправить на конюшню. — Как тыквы?

— Уродились, милорд! — с гордостью ответил Ивеш. Коренастый и лохматый, он напоминал лесовика, которому пришла в голову блажь покинуть родные чащобы и пойти в огородники. — На славу уродились! Помните, какую кашу из них делала старая Нэн?

— Помню, — улыбнулся Огюст. — Мы с братом всегда ею объедались.

Ивеш вернулся в свою расщелину, а мы с Огюстом прошли к тыквам. Они лежали на земле в завитках засыхающей зелени — большие и маленькие, яркие и окрашенные приглушенным цветом, но все одинаково солидные и красивые. Огюст выбрал одну, размером с человеческую голову, и, вынув из кармана складной нож, срезал хвостик и поднял тыкву на руки.

— Мы всегда любили праздник Тыквенника, — сказал он. — Родители запрещали нам сюда забираться, но мы с Мартином все равно первыми срезали тыквы. А потом приносили их в замок и вырезали из них фонари… — он задумчиво улыбнулся. — Было весело.

— У нас тоже есть похожий праздник, — улыбнулась я в ответ. — Мы вырезаем рожицы на тыквах, чтоб отпугивать злых духов.

Огюст оценивающе посмотрел на меня, и я вдруг пожалела, что у Мартина нет такого же хорошего характера и легкого нрава.

— Думаю, мы в этот раз славно повеселимся, — сказал Огюст. — Это точно.

* * *

— Нас девять детей в семье, — сказал Огюст. Выбрав тыквы, мы спускались по тропинке обратно в замок. Глядя на белую стену, я прикинула, что два больших окна с приоткрытыми створками как раз принадлежали спальне Мартина. Интересно, что он сейчас делает? Должно быть, спит — и во сне он по-прежнему силен и здоров. — Но магические способности есть только у братки. А магия, чтоб ты понимала, это огромная сила и такая же огромная ответственность. И великая честь, особенно если могущество почти не знает границ. Так что не удивляйся, что Мартина иногда заносит на вороных.

Я не удивлялась.

— Меня выдернули из моего мира в чужой, — промолвила я. — Больше удивляться нечему.

— Ха! — воскликнул Огюст. — Это ты еще нашего папеньку не знала. Вот однажды вышел почти анекдот. По традиции короля положено приветствовать поклоном, а отец не стал! Потому что четыре века назад предки его величества еще не были дворянами, а наши уже были.

Да, семейство Цетше было весьма и весьма заносчивым и спесивым. Интересно, что сделал король? Собственноручно выпорол гордеца на конюшне или проглотил обиду?

— А что было потом? — поинтересовалась я. Мы обошли замок, вошли в ворота и оказались во внутреннем дворе. Навстречу нам торопливо прошли слуги — на огромных деревянных подносах они несли горы свежей зелени и аккуратно нарубленные ломти мяса. Должно быть, собирались кормить драконов.

Огюст придирчиво осмотрел драконий обед и, одобрительно кивнув, сказал:

— Его величество сделал вид, что ничего не заметил. Потом сказал, что не захотел превращать встречу благородных мужчин в петушиные бои. Но отца на два года сослали в замок с запретом появляться в столице. Это в какой-то степени научило его уму-разуму, во всяком случае, потом он всегда кланялся первым.

В столовой для нас уже накрыли обед: фарфоровые тарелки с ароматным куриным супом, копченая красная рыба и золотистые клубни картофеля, обжаренные с травами — только сейчас, сев за стол, я поняла, насколько проголодалась. Огюст мигом опустошил тарелку с супом и довольно заявил, глядя на меня:

— Если мерить старинными мерками, то ты отличная работница, Дора. В былые времена работников усаживали за обед, и если они хорошо кушали, то считалось, что и работать будут хорошо. Братке повезло, что добрый Энцо нашел именно тебя.

Я вздохнула. Жаль только, что этого не понимал Мартин. Я была для него раздражающей помехой и свидетелем его немощи, вот и все.

— Надеюсь, Мартин однажды это поймет, — через силу улыбнулась я. — Я очень стараюсь, правда, мне хочется, чтоб он скорее поправился… но иногда у меня просто опускаются руки.

Огюст понимающе кивнул и придвинул ко мне тарелку с овощным салатом.

— Ты ведь хочешь вернуться домой? Вот и не сдавайся. Братка иногда бывает невыносим, это правда, но он всегда держит слово. К тому же, прежде ни один иномирянин не отправился обратно, так что для Мартина это в определенной степени вызов.

— Хотелось бы верить, — вздохнула я. Мне стало очень-очень грустно. Вспомнился родной город, длинные светлые улицы и зеленые парки, люди — добрые и злые, веселые и раздраженные, сейчас все они казались мне родными.

— Верь, — улыбнулся Огюст. — Молись святому Аскольду-работорговцу, он поможет.

— Святому? — искренне удивилась я. — Как работорговец может быть святым?

— О, это невероятная история! — Огюст проглотил очередной кусок картошки и провел по губам салфеткой. — Аскольд был самым обычным работорговцем. Вроде тех, которые привезли тебя на невольничий рынок. Но однажды он закинул наживку и выдернул к нам женщину с ребенком. Он ожидал всего, чего угодно, иномиряне ведут себя очень и очень по-разному… но эта женщина, когда поняла, что ее вырвали из родного мира, упала на колени и стала целовать Аскольду руки. Она рассказала, что в их мире идет страшная война, их город в блокаде врагов, и люди в нем умирают от голода, но не сдаются.

Мне вдруг стало очень холодно, словно в тепло столовой ворвался ледяной ветер блокадной ленинградской зимы. Я поежилась, опустила руки на скатерть.

— Да, — сказала я едва слышно. — Да, так у нас и было. А что потом?

— В тот же день Аскольд освободил всех своих рабов и принялся забрасывать приманки в тот город, — продолжал Огюст. — Каждый день, хотя это и очень опасно, но он был словно одержим идеей спасти как можно больше людей. Многие называли его безумцем, но нашлись его товарищи по ремеслу, которые тоже стали забрасывать наживку в тот город. Какая-то наживка сработала, какая-то нет, в общем, Аскольд с товарищами спас полторы сотни человек.

Некоторое время мы сидели молча — должно быть, выражение моего растерянного лица было очень живописным. Потом я сказала:

— Да, это наша история. У нас и правда была война… и знаешь, я сейчас благодарна Аскольду. Просто за то, что он сделал, что смог.

— Не ты одна, — улыбнулся Огюст. — Бабушка и мать нашего доброго Энцо как раз и были теми, кого Аскольд вытащил в первый раз.

Я открыла рот от удивления и некоторое время так и сидела, как рыбка, выброшенная на берег. Это ведь и была рыбалка — люди забрасывали удочки в другой мир и выхватывали добычу.

— Невероятно, — только и смогла вымолвить я. Огюст ободряюще улыбнулся.

— Так что молись святому Аскольду. Он поможет.

Дверь в столовую открылась, и вошел господин Энцо — сейчас я смотрела на него совсем другими глазами. Он вдруг стал тоненькой ниточкой, что связывала меня с моим миром.

— Милорд Мартин пока отдыхает, — сообщил он и, сев за стол, придвинул к себе кофейник и чашку, — так что я тоже отдохну. Как же хорошо, что вы приехали, милорд Огюст! Я невероятно счастлив вас видеть. И милорд Мартин очень рад.

— Я тоже рад, дорогой Энцо, ты не представляешь себе, насколько, — на лице Огюста вновь расцвела добрая улыбка. Глядя на него, мне тоже хотелось улыбаться. Ну почему Мартин не хочет быть таким!

— А у вас, Дора, еще четверть часа, — сообщил господин Энцо. — Потом у милорда Мартина вечерние процедуры, отдых и ужин.

Я почувствовала, что щеки снова багровеют от румянца.

* * *

Слуги уже подготовили свежее белье, чистую белую рубашку и легкие домашние штаны — я придвинула к кровати столик со всем необходимым для умывания и сказала:

— Милорд, время вечернего туалета.

Сразу же поймала себя на мысли о том, что снова заговорила с Мартином первой. Мартин отложил в сторону книгу о совах и посмотрел на меня с какой-то угрюмой тоской, будто ему предстояли не водные процедуры, а пытки.

— Неужели ты думаешь, что я позволю тебе до меня дотрагиваться? — мрачно поинтересовался он. В его тоне мне послышалась брезгливость. Я взяла баночку с очищающим порошком, щедро сыпанула его на губку и ответила:

— Если сможете привести себя в порядок самостоятельно, то я буду только рада. Видите ли, — продолжала я, не позволяя Мартину меня перебивать, — мы все очень переживаем за вас. И если к вам вернулись силы, то я буду только рада.

И улыбнувшись самой очаровательной улыбкой из всех возможных, я протянула Мартину губку. Он посмотрел на меня с искренним презрением и принялся расстегивать рубашку. Первые две пуговицы дались ему хорошо, а потом пальцы стали дрожать. Я не подавала вида, внимательно рассматривая узоры на светлых обоях. Золотые листья, птицы и невиданные звери — это ведь очень интересно.

Мартин стянул рубашку с плеч, и она упала на кровать смятой белой тряпкой. Похоже, он был настроен более, чем решительно, и не собирался показывать мне своей слабости. Глупо, конечно, но гордецам из семьи Цетше полагалось вести себя именно так. Не кланяться королям и упираться с теми, кто готов помочь.

— Ну что ты так смотришь, Дора, — устало сказал Мартин и, протянув руку, взял губку.

— А что не так?

Я вдруг поняла, что очень внимательно рассматриваю Мартина, и мой взгляд вполне можно было назвать жадным. Мартин не обладал той фигурой, которой хвалятся культуристы после сушки, но во всем его теле чувствовалась внутренняя сила: и в развороте плеч, и в груди, и в плоском твердом животе…

— Как будто впервые видишь мужчину, — фыркнул Мартин. — Ах, да. Забыл. Ты же невинная дева, которая чуть меня не оскопила.

Он сжал губку и медленно-медленно повел ею по плечу. У меня во рту сделалось сухо, как в пустыне. Я смотрела, как мелкие песчинки скользят по коже и тают, как едва заметно дрожат пальцы Мартина, и мне хотелось прикоснуться к нему. Просто дотронуться, провести пальцами по руке от плеча до локтя и убедиться, что этот человек живой, и в самой глубине его души все-таки существует тот Мартин, которого я видела во сне.

— Ничего я такого не сделала, — только и смогла ответить я на язвительную реплику. Мартин презрительно усмехнулся. Если во всем остальном он был пока еще слаб, как дитя, то на презрение у него вполне хватало сил.

— Ну конечно. Слава богу, что не оторвала. Спасибо, Дора.

Я завела глаза к потолку. Надо же, кто бы мог подумать. Какая-то иномирянка, в тот момент еще бесправная рабыня, дотронулась до самой главной части в организме великого Мартина Цетше, да еще, небось, и немытыми лапами! Мне стало обидно. Очень обидно. Что бы ни говорил Мартин, я знала, что его пробудило именно мое появление в замке.

Мартин передал мне губку — он все-таки смог обтереть ею руки и торс — и произнес:

— Спину я не достану.

Вот ведь гонор у человека: вроде бы и помощи попросил, и стойкость показал. Я послушно взяла губку и принялась медленно и осторожно водить ею по спине Мартина.

— Еще можете сидеть, милорд? Или все-таки перестанете валять дурака?

Мартин фыркнул.

— Конюшня, девчонка. Мои предки всегда учили слуг тому, как надо себя вести, именно там.

— Не будете вы меня пороть, — сказала я и легонько дотронулась до плеча Мартина. Он сразу же послушно опустился на кровать с невероятным облегчением на лице. — Если бы хотели — давно бы сделали.

По губам Мартина скользнула улыбка, на мгновение сделав его теплым и сердечным. Но миг душевного тепла погас, и Мартин вновь посмотрел на меня со знакомым насмешливым презрением. Я ожидала очередную колкость, но он сказал только:

— Ты можешь идти. Я отдышусь и дальше справлюсь сам.

Вот как. Боится допускать меня до нежных мест. Я и сама не горела особенным желанием прикасаться к Мартину ниже пояса, но ладони до сих пор верно хранили воспоминание о том, как чужая плоть налилась в них силой и жизнью.

Я обманывала саму себя. Мне хотелось прикоснуться снова. Наверняка по моему лицу все было понятно, потому что Мартин пристально посмотрел на меня и добавил:

— Иди уже, невинная дева.

— Можно подумать, я горю желанием с вами работать, — фыркнула я. Губы Мартина дрогнули в той веселой улыбке, которая никогда и никому не сулит ничего хорошего.

— Что ж, считай, что ты уволена, — он протянул руку и взял из стопки белья свежую рубашку. Я с любопытством посмотрела на Мартина — вряд ли у него получится сесть и одеться самостоятельно.

Получилось. Он все-таки умудрился снова сесть и натянуть рубашку — на чистом упрямстве. Потом Мартин снова лег, и я принялась застегивать пуговицы. Он одарил меня обжигающим взглядом, но ничего не сказал.

— Не вы меня нанимали, — сказала я. — И не вам меня увольнять. И если бы не я, вы бы до сих пор спали мертвым сном. Даже не отрицайте.

Мартин устало вздохнул.

— В чем-то ты права, — сказал он. — Мне нужно больше двигаться и преодолевать трудности. Присыпь губку и отвернись, окажи любезность.

Я послушно насыпала на губку очищающего порошка и спросила:

— Вам точно хватит сил?

— Использую магию, — буркнул Мартин. — На это у меня хватит сил.

Я послушно отвернулась, стараясь не думать о том, как мягкие штаны и белье Мартина сейчас сползают с его тела, повинуясь магическому приказу, как губка неторопливо плывет по коже… Мне почему-то стало не по себе — я не знала, куда себя деть от стыда.

— Почему же вы сразу не использовали магию? — спросила я, пытаясь хоть как-то отвлечься и обуздать воспоминания. До меня донеслась негромкая усмешка, и я услышала, как снова зашелестела одежда.

— Можешь обернуться, — сказал Мартин и, когда я подчинилась, добавил: — Честно говоря, я никогда раньше не использовал магию по таким пустякам, — он помолчал и произнес. — Я и не думал, что так можно. И сейчас забивал гвозди микроскопом… если ты, конечно, понимаешь, что такое микроскоп.

— Я понимаю, — ответила я максимально миролюбиво. — Главное, что это вам пошло на пользу.

Мартин пристально посмотрел на меня — так, словно увидел впервые.

— Да, — ответил он. — Да, это оказалось полезным.

* * *

(Мартин)

Когда я впервые обнаружил в себе способности к волшебству, то даже и предположить не мог, что однажды буду использовать магию, чтобы вымыть себе задницу.

Магия — это чудо. И относиться к нему надо соответственно, как к чуду, с уважением и достоинством. Иначе, как бы смешно это ни звучало, можно его утратить и никогда больше не найти.

И вот я воспользовался чудом, чтобы привести себя в порядок.

Невыносимая Дора стояла ко мне спиной. Изредка я косился в ее сторону, вспоминая, как пришел в сознание после почти трехлетнего сна, и первым, что увидел, были ее широко распахнутые от удивления и страха глаза. Понимание того, что она держит меня цепкими ручонками за нежные места, пришло уже позже.

Она не нравилась мне. И то, что я сейчас от нее зависел, не нравилось мне еще больше. Можно было бы попросить Энцо приставить ко мне другую служанку, но это было бы похоже на каприз, а я меньше всего хотел превращаться в барина, которому все не так и не этак.

— Спасибо, — сказал я, и губка легко опустилась на столик с банными принадлежностями. Дора накрыла меня одеялом и промолвила:

— Сейчас чтение, милорд. Какую книгу вам принести?

Я бы предпочел «Кодекс Ганта», учебник, по которому когда-то давно обучался высшей магии. Но глаза еще пекло от долгого чтения, а заставить Дору читать эту книгу — все равно, что приказать ей броситься в пропасть. Магия не создана для непосвященных, и девчонку могло попросту изувечить.

— Садись, — приказал я, и Дора отодвинула от кровати стойку с губками и порошками и послушно опустилась в кресло. — Какие книги есть в вашем мире?

Дора улыбнулась. Должно быть, ей было приятно вспомнить о своем доме.

— Самые разные, милорд, — ответила она. — Приключенческие романы, любовные, классическая литература, конечно… Еще стихи. В вашем мире ведь есть стихи?

Я усмехнулся. Ну еще бы их не было. Стихотворный ритм и размер как раз и являются частью той силы, что создает волны жизни, которые пронизывают все миры.

— Почитайте что-нибудь, — приказал я и мысленно дал себе оплеуху. Обратился к служанке на «вы», словно к даме! Дора смущенно опустила глаза, словно я внезапно потребовал не прочитать стихи, а раздеться донага перед толпой народа. Возможно, она просто не помнила никаких стихов — но Дора вдруг села ровнее и начала читать:

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит,

Твоих оград узор чугунный,

Твоих задумчивых ночей

Прозрачный сумрак, блеск безлунный,

Когда я в комнате моей

Пишу, читаю без лампады,

И ясны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла,

И, не пуская тьму ночную

На золотые небеса,

Одна заря сменить другую

Спешит, дав ночи полчаса.

Люблю зимы твоей жестокой

Недвижный воздух и мороз,

Бег санок вдоль Невы широкой,

Девичьи лица ярче роз…

Дора замялась, словно забыла строчку, и ее собственное лицо стало ярче роз от смущения. А стихи мне понравились. Было в них что-то очень настоящее и искреннее, и я готов был поклясться, что человек, который их написал, был просто переполнен любовью к своему миру и жизни. Дора слегка нахмурилась и продолжала:

И блеск, и шум, и говор балов,

А в час пирушки холостой

Шипенье пенистых бокалов

И пунша пламень голубой.

Люблю воинственную живость

Потешных Марсовых полей,

Пехотных ратей и коней

Однообразную красивость,

В их стройно зыблемом строю

Лоскутья сих знамен победных,

Сиянье шапок этих медных,

Насквозь простреленных в бою.

Люблю, военная столица,

Твоей твердыни дым и гром,

Когда полнощная царица

Дарует сына в царской дом,

Или победу над врагом

Россия снова торжествует,

Или, взломав свой синий лед,

Нева к морям его несет

И, чуя вешни дни, ликует.

Дора помолчала, а потом промолвила:

— Дальше не помню. Вообще там целая поэма, милорд. Петра творенье — это столица нашей страны, России. Вторая столица. Петр был государем, который ее заложил.

— Это я уже понял, — кивнул я. — Твой поэт говорит об этом городе, как о любимой женщине.

— Да, — согласилась Дора. — Он наш лучший поэт, — и назвала совершенно непроизносимое имя: — Александр Сергеевич Пушкин.

Со стороны дверей негромко кашлянули, и я увидел Энцо. Он, должно быть, собирался войти, но услышал стихи и замер на пороге.

— С вашего позволения, милорд, — произнес он каким-то чужим голосом, — именно эти стихи мне когда-то читала бабушка. Я тогда был совсем маленьким… Кажется, это была другая жизнь.

Мне почему-то стало очень неловко, и я как всегда начал злиться на себя за эту неловкость. В конце концов, что тут особенного? Стихи и стихи. Можно подумать, на свете мало стихов.

— Дора их для вас запишет, Энцо, — сказал я, стараясь, чтоб мой голос звучал потеплее. В конце концов, я понимал, что может чувствовать мой добрый Энцо, внук иномирянки, и не хотел его огорчать.

— Благодарю, — кивнул Энцо, и я вдруг подумал, что никогда его таким не видел. Он выглядел счастливым, но это счастье было щедро приправлено горечью. Я помнил мать Энцо: она работала на кухне первой помощницей повара и никогда не рассказывала о своем детстве в другом мире, но иногда на нее наплывала какая-то невнятная тоска, и тогда суп оказывался пересоленным.

— Благодарю, — повторил Энцо и улыбнулся, снова став привычным домоправителем. Минута растерянности и воспоминаний о детстве окончательно миновала. — Милорд Огюст собирается резать тыквы.

Я вдруг понял, что тоже улыбаюсь какой-то широкой детской улыбкой. Праздник Тыквенника всегда был одним из моих любимых — яркий и веселый, он озарял скучную осень огнями и помогал встряхнуться, поверив в то, что сказка может быть совсем рядом. Когда-то мы с Ингой приносили тыквы с огорода и вырезали фонари. Интересно, отмечает ли она Тыквенника сейчас, или тогда просто делала вид, что ей нравится? Хотела, чтоб наша семейная жизнь была гладкой и красивой, как в книгах, вот и притворялась, что ей нравится то же, что и мужу.

— Дора, — сказал я. — Бери нож.

* * *

Все было в точности так же, как и раньше, словно я вдруг перенесся на много лет назад.

Мы устроились в малой гостиной, и я вдруг поймал себя на мысли, что наша компания пусть и крайне разносортная, но очень и очень хорошая и уютная. Даже Дора меня почти не раздражала — возможно, потому, что сидела рядом с Огюстом. Если с прошлых времен ничего не изменилось, то главным увлечением моего брата после драконов были девушки. Помнится, кто-то из шутников, имеющих возможность шутить без последствий для здоровья, предложил ему добавить в фамильный герб вертикально стоящее копье с надписью «Для всех» — и Огюст вполне одобрил эту идею.

Судя по тому, как он посматривал на Дору, невинной деве недолго оставалось хранить невинность. Ну и прекрасно, должно же у моего брата быть развлечение.

— Что я должна делать? — спросила Дора. На коленях у нее лежала небольшая тыква, гостиную озаряла изящная золотая лампа, что парила под потолком, а обогревательный колобок, лежавший на своем блюде, задумчиво жевал сорванный листок от тыквы и негромко бормотал:

— Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, я и от вас, сволочей, тоже уйду. Только поем. Хоть листочек пожую, и то слава Богу.

Помнится, Огюст всегда подкладывал колобка мне под бок — и колобок ворчал, бубнил и засыпал, прижавшись к моему боку. Хаалийские зимы суровы… Женские покои в замках традиционно не отапливаются, чтоб девицы спешили провести время с мужчинами, и Инга приходила ко мне каждую ночь. Я смотрел, как колобок возится на блюде, и от его тельца текут волны тепла, и никак не мог поверить, что все кончено, и женщина, которая настолько страстно целовала меня в то утро моего эксперимента, давным-давно покинула этот замок и забыла обо всем.

Это не могло быть правдой — и это было правдой.

— Для начала возьми карандаш, — Огюст вынул из внутреннего кармана пиджака кожаный футляр и, вынув три карандаша, протянул их мне, Энцо и Доре. Он вел себя с девчонкой так, словно она была не служанкой в его доме, а гостьей. Неудивительно, что и Дора стала вести себя вольнее. — И нарисуй на тыкве рожицу. Потом будешь ее вырезать. Братка, в замке еще есть светлуны? Не вывелись?

— Есть, милорд, — ответил Энцо вместо меня. — Гнездятся в малой башне, я уже послал слугу наловить их.

— А что такое светлуны? — тотчас же подала голос Дора. Нет, она просто невыносима. Я никогда не встречал настолько дерзкой служанки — а Огюст еще и поощряет все это. И он уедет, оставив у меня под боком очаг сопротивления.

— Это такие большие жуки, — ответил Огюст. — Мы сейчас вырежем из тыквы наши фонари, посадим туда светлунов, и нам не придется зажигать огонь. А светлуны заодно и поедят тыкву.

— Ф-р-р! — буркнул колобок. — Я бы тоже поел тыкву. Я от дедушки ушел, и от бабушки ушел, и от вас тоже уйду, только тыквы поем.

Я нарисовал зубастую тыквенную физиономию и взял со стола нож. У меня даже получилось вырезать ножку тыквы, которая потом станет крышкой фонаря — после этого накатила слабость, и я смог лишь вынуть рыжий кусок тыквенной мякоти и протянуть ее колобку. На этом силы меня покинули, и, откинувшись на спинку своего кресла, я стал смотреть, как Дора ловко орудует маленьким ножом, вырезая тыкве раскосые глаза.

Сейчас, когда мягкий свет лампы легко охватывал ее, рассыпая мятные блики по волосам, небрежно заплетенным в косу, иномирянка выглядела вполне привлекательной. Неудивительно, что она понравилась Огюсту: пока Дора была свежей и хорошенькой, как и полагается юной девушке, мой брат решил не тратить времени даром. Потом она останется в замке, выйдет замуж за конюха, и жизнь пойдет своим чередом. Или я все-таки сумею открыть ворота в другой мир и отправлю Дору домой.

— В твоем мире есть праздник Тыквенника? — спросил я. Энцо осторожно взял мою тыкву, забрал нож и принялся вырезать фонарь по намеченному мной рисунку. Когда я был маленьким, он садился рядом со мной на ковер в спальне и точно так же начинал резать тыкву — иногда я даже пугался тех жутких морд, которые порождало его воображение.

— Есть, — ответила Дора. — Мы тоже делаем фонари из тыкв, чтоб отгонять злых духов.

Я усмехнулся.

— Как это наивно. Никаких злых духов не существует. Все зло порождает искаженная людская воля, только и всего.

— Мы и не думаем, что они существуют, — чуть ли не с обидой ответила Дора, одарив меня обжигающим взглядом потемневших глаз. — Это суеверие. Самое обычное суеверие. Не надо считать нас дикарями.

Она действительно почувствовала поддержку, когда Огюст обратил на нее внимание. Я пожал плечами.

— Откуда же мне знать, насколько вы дикари? У вас по-прежнему есть войны, вряд ли это можно считать примером разумности.

Противная слабость вновь обняла меня влажными руками. Я подумал, что сегодня смог сделать очень много, а завтра уже будет намного легче. Постепенно я поправлюсь окончательно, и все будет хорошо.

И тогда я поеду в столицу и найду там Ингу. Просто для того, чтоб ударить ее по щеке и уйти. Тогда все на самом деле закончится, и я снова смогу дышать и надеяться.

Тыквенные фонари у нас вышли на славу. Энцо рассадил по ним дремлющих светлунов и унес. Огюст задумчиво почесал дремлющего на блюде колобка и сказал:

— Помнишь, братка, как было весело, когда у нас еще не водилось этих колобков?

Я невольно рассмеялся. Да уж, были времена! Дора посмотрела на меня с таким удивлением, словно не могла предположить, что я в принципе способен на улыбку и смех. Мне стало немного грустно. Когда-то, в те времена, когда Инга жила здесь, я был действительно добрым волшебником. Добрым и веселым. Но постепенно времена менялись, и теперь я чем-то напоминал своего отца, как и полагается старшему сыну. Серьезный, холодный, знающий всему цену и не ценящий ничего.

— Я был мастером на страшилки, — сказал я. — Когда отец поссорился с тогдашним королем, у нашей семьи остался только этот замок да фамильная гордость. Зима в том году выдалась суровая…

— О да! — встрял Огюст. — От мороза лопнуло стекло в одной из комнат. И мы, дети, спали в одной спальне, под одним одеялом, чтоб не замерзнуть. А братка рассказывал нам такие страшные истории, что Эмилда мочила постель. Эмилда — наша младшая сестра.

Дора улыбнулась. Сейчас, сидя рядом с нами, она чувствовала себя не служанкой, заброшенной в другой мир чужим коварством, а ровней братьям Цетше. Она ощущала себя почти частью семьи — и мне это не нравилось. Огюст вел себя слишком вольно, и это было неправильным. Однажды он уедет, а расхлебывать последствия этой вольности придется мне.

Хотя чего еще ждать от человека, который разводит драконов? Когда летаешь верхом на чудовище, то все сословные различия теряют для тебя смысл. Остается только то, кем человек является на самом деле.

Должно быть, я изменился в лице, потому что Огюст пристально посмотрел на меня и спросил:

— Ты как, братка? Что-то случилось?

«Тебе не следует давать слугам волю», — подумал я, но вслух, разумеется, не сказал ничего подобного. Огюст был не виноват в том, что я устал и чувствую лишь раздражение. Этой девчонки, Доры, было слишком много. Слишком. Она очень быстро заняла крупный кусок моей жизни и моего мира.

Никогда раньше никакая служанка не вырезала бы со мной тыквенный фонарь. Слишком много чести

— Что-то я устал, — признался я. — Сейчас Энцо вернется и отвезет меня спать.

Лицо Доры тотчас же стало встревоженным. Мне почему-то понравилось это выражение — деревенскому идеалу следовало помнить, что она не в гостях. А то, похоже, она стала забывать об этом в общении с Огюстом.

— Не стоит его ждать, я тебя сам откачу, — Огюст улыбнулся и, встав с дивана, взялся за ручки моего кресла. — Ты и правда давно сидишь, уже пора отдыхать.

Я не чувствовал ничего, кроме грусти и обжигающего стыда. Брат катил меня по коридору, и я с трудом сдерживал слезы. Так не должно было быть. Это было неправильным. Я всегда был старшим, сильным и смелым, я был поддержкой и опорой для всей своей семьи — и вот младший брат везет меня в комнату в кресле-каталке, и я могу только старательно делать вид, что все хорошо.

Я всегда боялся стать обузой для родных — и вот я стал ею. Превратился в сломанную куклу, которую надо одевать и кормить. И еще менять исподнее, конечно же.

Потом мы пожелали друг другу доброй ночи, и Огюст ушел. Дора ловко подключила артефакт легкости, без труда переложила меня на кровать и с заботливой улыбкой спросила:

— Что-то еще, милорд Мартин?

Я угрюмо посмотрел на нее. Как быстро она освоилась в чужом мире, просто загляденье. Ни следа смущения, неловкости и неудобства — с такой ловкостью она выйдет замуж не за конюха, а за Огюста, а тот и рад будет.

— Не строй глазки моему брату, — посоветовал я. — Он любит женщин больше, чем небо и драконов, и он обязательно разобьет твое сердечко, потому что верность — это не про Огюста Цетше.

Дора сразу же посуровела, стала серьезной и строгой — и за этой строгостью я увидел обиду. Мои слова задели ее намного глубже, чем я предполагал. Я будто бы дотронулся до того, к чему не имел права прикасаться.

— Я всего лишь старалась быть вежливой с милордом Огюстом, — проговорила девушка. — Я с ним не кокетничала и не строила глазки, но знаете, Мартин… — она вдруг шмыгнула носом и продолжала: — Вы злой человек со злым языком. И если бы в вас была хотя бы треть доброты и искренности вашего брата, вы пошли бы на поправку гораздо быстрее.

Я опешил. Действительно опешил, на мгновение утратив дар речи. Еще ни одна женщина не позволяла себе заговорить со мной в подобном тоне — а эта Дора в принципе не считала нужным следить за языком.

Мне захотелось взять ее за плечи и встряхнуть, как следует. Чтоб опомнилась, чтоб зубы клацнули, а светлые волосы рассыпались по плечам и спине… Я бы и встряхнул, да вот только сил осталось только на то, чтоб удивленно смотреть на нее. День был большой и сложный.

— А если вы ревнуете, — продолжала девчонка, — то не надо это показывать настолько открыто. Потому что…

— Вон из замка, — отчетливо произнес я. Видит Господь, с меня довольно. Уж как-нибудь проживу без невинной девы. В конце концов, еще не факт, что ее присутствие мне хоть как-то помогло. — Пошла отсюда вон, чтоб я тебя не видел больше.

Она сразу поняла, что я не шучу — поняла и осеклась. В широко распахнутых серых глазах заблестели слезы. Должно быть, в ее мире такие бойкие дамочки говорят все, что взбредет в их очаровательные головки, а окружающие с трепетом внимают этому словесному ливню, вот только у нас не так — и я предупреждал ее, что не так. Она не послушала, так что пусть не ищет других виновных в своей глупости.

— Ночь на дворе, — всхлипнула Дора, сразу став очень хрупкой и маленькой. — Куда я пойду?

Должно быть, мне следовало сжалиться и оставить ее в замке. Я не стал.

— Об этом надо было думать до того, как открываешь рот, — ответил я и устало откинулся на подушку. — Счастливого пути.

— То есть, вы меня просто выбрасываете за порог? — голос Доры дрожал, и первая слезинка прочертила по бледной щеке влажную полосу. Я вдруг подумал, насколько быстро уходит хорошее. Вроде бы и часа не прошло с тех пор, как мы настолько мирно и семейно сидели в гостиной с тыквенными фонарями, и вот Дора уже все испортила, и на душе погано…

— Вот именно, — произнес я и закрыл глаза. — Прочь.

Дора шмыгнула носом, и я услышал легкое цоканье ее каблучков.

Потом хлопнула дверь.