Глава 7

(Дора)

Кладка драконьих яиц находилась в особом отсеке фермы. Огюст быстрым шагом прошел в большой зал с высоким потолком и, завязывая за спиной тяжелый кожаный фартук, быстро спросил помощника:

— Первые трещины есть?

— Нет, милорд, — угрюмо ответил помощник и добавил: — Авга волнуется.

— Я бы тоже волновался, — сказал Огюст. Помощник протянул мне фартук, и я спросила, указав вперед, на большие серебристые емкости:

— Там яйца, да?

— Да, — кивнул Огюст и, подхватив из ближайшего бочонка кусище мяса, поднял голову к потолку: — А там мама.

Сверху донеслось шипение, и я увидела дракониху: светло-зеленая, небольшая в сравнении с ездовыми драконами, она ерзала на насесте и нервничала, выпуская из ноздрей струйки пара. «Должно быть, это ее первая кладка», — подумала я, и Огюст позвал, подняв руку с мясом:

— Авга! Авга, девочка моя хорошая! Ты ела?

Дракониха фыркнула и, развернув крылья, медленно слетела с насеста. Выхватив мясо, она проглотила кусок, нервно дернув длинной позолоченной шеей, и вернулась на прежнее место. Шипение, клокотавшее в ее горле, постепенно улеглось.

— Умница моя! — одобрительно улыбнулся Огюст и сказал: — Ну вот, теперь мы можем подойти к яйцам.

Серебряные контейнеры для яиц были наполнены густой прозрачной жидкостью. Сами яйца были самыми обычными — белыми с редкой россыпью зеленых искорок по скорлупе. Чем дольше я смотрела на них, тем увереннее видела свернувшиеся темные тени под скорлупой — крошечные драконы дремали, ожидая незримого удара, который заставит их пробудиться. Я смотрела на них, пытаясь отвлечься, но могла думать только о минувшей ночи и недавнем утре.

Мартин назвал меня любимой. Когда я вспоминала об этом, то, кажется, переставала дышать, и все чувства и мысли во мне замирали. Мне было одновременно и очень хорошо, и очень страшно. Ночью мы с Мартином на какое-то время действительно стали едины — наши мысли, чувства, желания слились, сделав нас настоящими. Сделав нас любящими. Если это действительно любовь, то…

Я была одновременно счастливой и несчастной.

— Им уже пора вылупиться, да? — спросила я, в очередной раз пытаясь отвлечься от мыслей о том, как Мартин вчера целовал меня — то легко, почти невесомо, то грубо и обжигающе.

— Уже три дня, как пора, — хмуро ответил Огюст. — Авга очень переживает, почти не ест. Ты ей понравилась, иначе она не взяла бы мясо.

Я улыбнулась и развела руками. Никогда не думала, что придусь по душе драконихе.

По жидкости в ближайшей к нам емкости прошла волна, и Авга тоненько закричала под потолком и ринулась вниз — пролетев над нами, она едва не перевернула кладку, почти задев ее длинным тонким хвостом, и опустилась на пол рядом с нами. Грациозная во время полета, сейчас, на земле, дракониха была большой и нескладной. Уткнувшись мордой в край емкости с яйцом, она зачарованно смотрела, как по белой поверхности бежит тонкая, едва заметная трещинка, и едва слышно пела. Это тихое журчание могло быть только песней.

— Умница моя, милая моя девочка, — приговаривал Огюст, поглаживая шипастую голову драконихи. — Вот видишь, он уже идет к нам. Все будет хорошо.

Послышался негромкий писк, и яйцо вздрогнуло — по нему пробежали трещины, и писк усилился. Дракониха ударила крыльями и, опустив нос к емкости, издала мелодичную трель. Яйцо содрогнулось, и от него откололась сразу половина скорлупы: Огюст тотчас же отбросил ее в сторону, и жидкость, в которой плавало яйцо, стала убывать. Крошечный темно-зеленый дракончик извивался, шипел и выплевывал струйки пара; Авга трепетно взяла его в пасть и с прежним мелодичным журчанием улетела вверх, на свой насест.

— Слава Богу, — выдохнул Огюст. — Первый пошел, сейчас за ним и остальные подтянутся.

— А что она там делает? — спросила я, глядя, как дракониха возится на насесте. Огюст прищурился, рассматривая Авгу, а потом отметил:

— Запечатляет и готовится кормить, — ответил он. — Сейчас отрыгнет немного мяса и покормит. Теперь мы тоже можем пойти отдохнуть — второй появится через пару часов.

Мы вышли в коридор, и я поняла, что дрожу от чего-то, похожего на возбуждение и страх. Рождение дракона было настоящим чудом, и лишь теперь я до конца почувствовала все его очарование. Мир был наполнен волшебством, и я, дотронувшись до него, наконец-то стала в нем своей. Огюст заметил, что я улыбаюсь, и сказал:

— С драконами всегда так. Я полюбил их только тогда, когда увидел появление из яйца. А братка полюбил тебя, когда проснулся. Понимаешь, о чем я?

Я удивленно посмотрела на него — Огюст улыбался доброжелательно и чуть лукаво.

— Чтоб понять, что тебе нужно на самом деле, надо проснуться, — произнес он, видя, что я не тороплюсь отвечать. — Отвергнуть предрассудки, сословные глупости, всю эту мишуру, которая мешает жить. Я рад, что Мартин это наконец-то сделал. И рад, что ты войдешь в нашу семью.

Мне показалось, что по щекам мазнуло пламенем, и я прижала ладони к покрасневшему лицу. Хотелось сказать, что Огюст торопит события, что Мартин не делал мне никаких предложений, что я еще не выхожу за него замуж. Все это было слишком неожиданно и…

Я не успела додумать и договорить. Плечи обожгло ударом, воздух хлестнул по лицу, и в следующий миг я увидела Огюста — крошечного, похожего на игрушку. Он что-то кричал, ферма становилась все меньше и меньше, уплывая куда-то вниз, а над головой размеренно хлопали тяжелые крылья, и изогнутые когти, державшие меня, казалось, говорили: только дернись. Нарежем порционными кусочками.

Кажется, я закричала, и ветер сорвал мой крик с губ и унес куда-то за облака.

* * *

…у Мартина были очень сильные и нежные пальцы — сейчас, когда они плавно скользили по моему телу, я чувствовала себя натянутой струной удивительного музыкального инструмента. Припухшие от поцелуев губы горели, словно обожженные, легкие наполнялись огнем, и я знала, что не выдержу, что сейчас вспыхну от нарастающего наслаждения. Казалось, что по позвоночнику медленно стекает струйка теплого меда — там, где только что прошлись пальцы Мартина. И я закусывала губу, чтоб не кричать, и все-таки не удерживала крика. Вот Мартин проник в меня осторожно и мягко, заполнив до краешка, и тотчас же отпрянул назад, не давая мне привыкнуть к нему, и я, ведомая каким-то древним, внутренним чутьем, подалась ему навстречу, не желая терять тот зарождающийся ритм, который сплавлял нас в единое целое, который и был любовью…

Кругом было темно — настолько, что я на мгновение испугалась, что ослепла. Но потом во тьме проявились очертания предметов, и я увидела, что нахожусь в какой-то захламленной комнате. Единственным источником света здесь было крошечное окно наверху, почти под потолком. Я потерла ладонями по щекам, тряхнула головой — надо было взять себя в руки, не поддаваться панике и попробовать найти выход.

Плечи, которые сжимали когтистые лапы, нещадно болели, а лицо до сих пор горело от ветра. Я вытянула руку, чтоб ни на что не наткнуться, и медленно двинулась вдоль стены. Обойду помещение по периметру, найду дверь и попробую выйти. В ушах до сих пор гремело хлопанье огромных птичьих крыльев — чудовище, которое притащило меня сюда, по размерам не уступало дракону. И Огюст не испугался, и даже выстрелил — как раз в ту минуту, когда в небе расцвело сиреневое марево, и птица рухнула в него с торжествующим воплем.

Значит, Мартин был прав — у Инги есть сообщники. Я не сомневалась в том, что именно она приложила руку к моему похищению. Несомненным плюсом всей ситуации было то, что я пока нужна была своим похитителям живой — значит, надо подумать, как все это обернуть себе на пользу.

Но зачем вообще меня похищать? Я все-таки наткнулась коленом на что-то острое и сдавленно зашипела от боли. Разумеется, чтобы как-то повлиять на Мартина, допустим, заставив его что-то сделать. И похитители наверняка были на балу — видели нас вместе и поняли, что теперь я не просто няня для волшебника или помощница. Ни помощницу, ни няню не станут брать на королевский бал — значит, я намного важнее. Значит, я…

Я остановилась и снова дотронулась до покрасневших щек. Меня считают невестой Мартина. И Инга, разумеется, в ярости. Возможно, она надеялась на то, что старая любовь не ржавеет, и у нее получится снова обвести Мартина вокруг пальца. Прикинется невинной жертвой злодеев, пустит в ход привычное очарование, и бывший муж станет нынешним. Господи, Мартин! Что с ним сейчас!

Пальцы, которыми я вела по стене, уткнулись во что-то изогнутое, что вполне могло быть дверной ручкой. Я надавила на нее и услышала щелчок: в ту же минуту справа открылся темный проем, и в лицо мне повеяло свежим воздухом.

То есть, меня похитили и даже не заперли? Некоторое время я стояла неподвижно. Считать окружающих идиотами — очень вредная привычка, которой у меня не было. Наверняка за дверью есть что-то как минимум неприятное…

И все-таки я потянула дверь на себя.

Зимний ветер, ударивший в лицо, на мгновение лишил меня возможности дышать. Кругом была звездная ночь, я стояла в пустоте, и прямо передо мной раскинулся огромный город, полный огней и света. Кажется, я закричала и захлебнулась криком. Можно было ошибиться, где угодно и как угодно — но я ни с чем бы не перепутала Московский Кремль и рубиновые звезды на башнях.

Это был мой мир. Мой. Просто сделать шаг, рухнуть в зимнюю ночь и вернуться домой — как же легко и просто! Должно быть, именно поэтому дверь была открыта, и похитители решили обойтись без охраны.

Москва лежала внизу огромной яркой звездой. Надо было просто сделать шаг и вернуться. Мартин Цетше сомневался в том, что умеет открывать врата между мирами, а те, кто похитил меня, смогли это сделать. Вот она, Москва. Всего лишь шаг вперед.

Я стиснула пальцы на ручке двери так сильно, что руку пронзило болью. Ветер, что бил мне в лицо, был знакомым ветром моего мира, он пах снегом, машинами, огромными городами и самолетами, он пах всем, что я потеряла, когда нагнулась за оранжевой купюрой среди листвы.

«Ты вернешься?» — едва слышно спросил город, лежавший внизу, и будто бы протянул мне руку — оставалось только взять ее и шагнуть вперед.

— Нет, — ответила я. — Здесь Мартин, я его люблю и не оставлю.

Порыв ветра был настолько резким и тяжелым, что меня буквально вбросило обратно в комнату. Рука онемела от боли и обвисла плетью, я наткнулась на что-то тяжелое, и меня протащило по полу, сбивая какие-то вещи моим телом. Дверь с грохотом захлопнулась, и мне почудилось, что откуда-то издалека доносятся отвратительные голоса — они захлебывались проклятиями и визгливым хохотом. Из-за двери донесся раскат грома, и стало тихо.

А была ли Москва на самом деле? Или же на меня просто наслали морок, и я, шагнув к своему миру, например, сорвалась бы в пропасть… Поди знай.

В любом случае, это была моя победа.

Я поднялась на ноги и тотчас же наткнулась на что-то мягкое, покрытое пушистой струящейся тканью. Диван и одеяло — ну и замечательно. Наступит утро, здесь станет светлее, и тогда можно будет что-то решать.

Я опустилась на диван, накрылась одеялом и рухнула в темный сон без сновидений.

* * *

Меня разбудило знакомое бормотание. Открыв глаза, я увидела, что снаружи наступило утро, и серый свет лениво озаряет огромный зал, заваленный самым разным хламом. Удивительно, как я вчера смогла пробраться к дверям и не переломать ноги, наткнувшись, допустим, на тот растрескавшийся комод, который вывалил черные пасти ящиков так, словно собирался отобедать мною.

— Я от дедушки ушел, и от бабушки ушел, и отсюда тоже уйду, — хмуро бубнили откуда-то с пола. — Холодина, сил нет. Сволочи. Уйду от вас, надоели.

Заглянув за спинку дивана, я увидела грязное блюдо, по которому лениво бегал такой же грязный и растрепанный колобок: от него едва заметно веяло теплом, колобок зевал и периодически останавливался и ерзал по тарелке, почесывая брюшко. Значит, похитители озадачились тем, чтоб я не замерзла ночью — получается, я нужна им живой и здоровой.

Что сейчас с Мартином и Огюстом? Если они живы, то наверняка ищут меня, в этом не было сомнений. Я поднялась с дивана и медленно направилась к знакомой двери — интересно, увижу ли я снова Москву, уже утреннюю, если открою ее?

Других выходов все равно не было. Вряд ли птица забросила меня в то крошечное окошко, в которое сейчас влетали редкие снежинки. Окончательно собравшись с духом, я нажала на ручку, и дверь открылась — за ней был темный коридор, скупо озаренный светом маленькой лампы.

Значит, вчерашнее видение было всего лишь мороком. Впрочем, даже если бы Москва, которая открылась передо мной, оказалась настоящей, я все равно бы сделала тот же самый выбор. Мартин назвал меня любимой, я любила его и не хотела потерять. Мир магии и чудес теперь стал моим домом, и я хотела, чтоб так и было дальше.

Я вышла в коридор, закрыла за собой дверь, и бормотание колобка стихло. Коридор уходил далеко вперед и таял в сумраке, но когда я прошла достаточно далеко, чтоб погрузиться во тьму, на стене вспыхнула еще одна маленькая лампа. Должно быть, они реагировали на движение — вот и хорошо, так я пойму, что кто-то приближается ко мне.

Я шла недолго. Спустя четверть часа коридор вывел меня к уже знакомой двери. Открыв ее, я увидела тот самый заваленный хламом зал, который покинула меньше часа назад. Колобок по-прежнему что-то бормотал, лениво нарезая круги по тарелке.

Странное место. Поэтому и охрана не нужна — бежать-то мне некуда. Я снова зашла в зал, угрюмо устроилась на диване и подумала, что мои похитители решили держать меня на сухом и голодном пайке. Вряд ли я долго протяну здесь без воды и пищи…

А что, если меня похитили не потому, что считают невестой Мартина, а потому, что невинная дева придавала ему дополнительные силы? Хотя я уже утратила невинность, но откуда бы об этом знать злоумышленникам?

В зале стало светлее — за стенами поднималось солнце. Тонкий одинокий лучик упал в окно и, соскользнув по стене, заиграл на старинном пыльном зеркале. Хорошо, что я не наткнулась на него впотьмах со всех сил и не разбила — меня бы обязательно изувечило осколками. В зеркальной глубине что-то ожило и шевельнулось, словно рыба проплыла в толще воды, неторопливо размышляя, надо ли ей на поверхность, или лучше взять и нырнуть во тьму.

Как зачарованная, я медленно приблизилась к зеркалу. Мое лицо в отражении казалось лицом незнакомки: я никогда не встречала эту растрепанную светловолосую женщину, которая смотрела на меня со страхом и надеждой.

Отражение наполнилось светом и размазалось, стертое невидимой рукой. Я увидела просторный зал, заставленный бесчисленным количеством книжных шкафов. На стенах красовались явно старинные портреты, страшные черепа животных с витыми рогами и кривые сабли, которые видели не одну битву. По залу бродил Мартин — растерянный и бледный, он то приближался к книжным полкам и рылся в книгах, то принимался перебирать какие-то листки бумаги в огромном ящике.

— Мартин! — закричала я и хлопнула по зеркалу. — Мартин, я здесь! Мартин!

Он не откликнулся — мы были в разных пластах реальности, и Мартин не слышал меня, но я продолжала шептать его имя. Я смотрела на Мартина, не в силах оторвать от него взгляда. Он был хмур, от всей его угловатой фигуры веяло такой решительностью и отчаянием, что мне становилось холодно. Очередная книга вернулась на полку, и Мартин опустился прямо на пол и устало зарылся пальцами в растрепанные волосы. Он искал ответ и не нашел его.

— Мартин… — прошептала я с теплом и любовью. Он искал способ найти меня, он хотел, чтоб я была рядом, он делал все возможное для моего спасения — я чувствовала это. Сейчас, глядя в волшебное зеркало, я твердо знала, что Мартин не лгал, называя меня любимой.

В зале появился Огюст — такой же растрепанный и встревоженный, он сел на пол рядом с братом и что-то сказал. Лицо Мартина дрогнуло, искаженное болезненной гримасой, и он устало махнул рукой и что-то ответил. Огюст понимающе кивнул, обнял Мартина и, продолжая говорить, помог ему подняться.

— Я жива, — промолвила я, понимая, что говорить бессмысленно, они меня не услышат. — Я жива. Не бойтесь за меня.

Мартин и Огюст медленно вышли из зала, и зеркало дрогнуло, стирая картинку. Вскоре я снова видела свое отражение: бледную светловолосую девушку, чье сердце сейчас рвалось на части от горя и надежды.

* * *

Спустя два часа сидения перед зеркалом я поняла, что больше оно ничего не покажет, и расстроилась до глубины души. Добраться до окошка под потолком и посмотреть, где я нахожусь, было невозможно, день медленно подбирался к середине, и я понимала, что очень скоро зал снова погрузится в темноту. Единственным живым существом здесь был колобок, который крутился по тарелке и нецензурно описывал свою незавидную судьбу.

Но Мартин и Огюст ищут меня — и обязательно найдут. Надежда не позволяла мне опустить руки.

— Что ж, — сказала я вслух, — пока светло, надо осмотреться.

Я планировала найти что-нибудь полезное, вроде одеял или лампы, но за время поиска не нашла ничего такого, что можно было бы использовать для побега или хоть какого-то уюта. Похитители снабдили меня обогревательным колобком, и на этом их забота закончилась. Вздохнув, я подошла к зеркалу и задумчиво погладила тяжелую бронзовую раму.

Как там было у Пушкина?

— Свет мой, зеркальце, скажи, — негромко промолвила я, — да всю правду доложи. Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?

Темная глубина, в которой плавало мое отражение, содрогнулась, и по зеркальной глади закружился водоворот. Я вскрикнула от неожиданности, отшатнулась от зеркала и увидела, как стеклянная поверхность складывается в карикатурное подобие лица.

— Ты, царевна, всех милее, — услышала я негромкий, чуть хриплый голос, — всех прекрасней и белее.

Некоторое время я зачарованно рассматривала зеркальное лицо: грубо вылепленные веки, нос картошкой, небрежно прорезанный рот — а затем сказала максимально вежливо:

— Здравствуйте!

Губы зеркала дрогнули, и я услышала:

— Какое вежливое дитя! Здравствуй, пленница!

Да уж, пленница в странном месте… Я подошла к зеркалу поближе — ведь не укусит оно меня! — и спросила:

— Вы ведь волшебное зеркало, да?

Послышался негромкий смешок.

— Да, дитя, я волшебное зеркало. Одно из девяти великих зеркал.

— А вы знаете, что это за место? — продолжала я. Веки зеркального лица дрогнули, открылись глаза, и я почувствовала, как от страха немеют ноги, а в животе становится холодно. Золотой взгляд был томительным и жутким.

— Да, — ответило зеркало. — Это изнанка мира, дитя. Ты будешь здесь до тех пор, пока это место не вывернут.

Мне захотелось схватиться за голову. Алиса в стране чудес, не иначе.

— Скажите, пожалуйста, а когда это произойдет? — поинтересовалась я. Зеркало негромко рассмеялось.

— У тебя хорошие манеры, пленница, — сказало оно. — Полагаю, тебя освободят после смерти твоего мага.

Мартина хотят убить! Я с трудом сдержала крик. Впрочем, это и так было понятно — Инга не затеяла бы такую опасную игру просто так, от скуки.

— Или же не освободят, — продолжало зеркало. — Зачем ты тогда?

— Умру тут от голода, — вздохнула я. — Этим все и закончится.

Зеркало рассмеялось так, словно у меня получилась очень удачная шутка.

— Видишь вот тот комод? — спросило оно. — В верхнем ящике лежит платок, достань его.

Я послушно подошла к комоду, с трудом вытянула нужный ящик и достала старый дырявый носовой платок. Я уже его видела во время поисков — ничего интересного.

— И что с ним делать? — поинтересовалась я.

— Такие платки испокон веков использовали путешественники, — ответило зеркало. — Встряхни и скажи: «Пожалуйста, обед!»

Я недоверчиво посмотрела сперва на зеркало, а затем на платок в своей руке. Грязный и мятый, он почти рассыпался в пальцах от старости. И этот кусочек ткани — артефакт? Впрочем, а что я теряю? Я взмахнула платком и сказала со всей возможной вежливостью:

— Пожалуйста, обед!

Платок ожил в моих пальцах — по ткани пробежали серебристые искры, платок вырвался из моей руки и, проплыв по воздуху, опустился на пол. Я увидела, что он увеличился до размеров скатерти, а дырявая и трухлявая ткань стала новой и чистой. Еще мгновение — и по скатерти поскакали белоснежные фарфоровые тарелки с легким голубым узором, а на тарелках был самый настоящий обед! Вот прибежала супница с ароматным куриным супом, вот на одной из тарелок появились жареные ломтики картофеля, на второй раскрылся пасьянс из тонко нарезанных сыров, а на третьей возникла груда мелких помидоров, огурчиков и перцев. Вот важно возникло блюдо, на котором красовались три шампура с ароматным дымящимся шашлыком, а вот прибежали графинчики с вином, водой и соком. Я с восторгом смотрела на это пиршество и знала, что обязательно заберу с собой этот платочек-самобранку. Пригодится.

— Приятного аппетита, — улыбнулось зеркало. Похоже, его забавляло то, как я выгляжу и веду себя. Я подтянула к скатерти трехногий стул, села и спросила:

— А вы ко мне присоединитесь?

По зеркальному лицу пробежала волна, словно мое предложение застало его врасплох. Я смутилась. Неужели я умудрилась как-то обидеть его?

— Что-то не так? — спросила я с искренней тревогой.

— Нет, — ответило зеркало чуть ли не смущенно. — Просто прежде никто не предлагал мне пообедать. Спасибо, дитя, ты очень добра.

Я тоже смутилась.

— Попробуете? — я взяла один из шампуров и продемонстрировала зеркалу аккуратные куски сочного мяса. Невидимый повар приготовил их по всем правилам, так, что от соблазнительного запаха сводило живот и хотелось только одного: откусить еще один кусочек. Зеркало усмехнулось и приоткрыло рот.

— Ну… давай попробуем.

Я осторожно сняла с шампура кусок мяса и аккуратно просунула его в ледяные зеркальные губы. Сначала ничего не происходило, а потом вокруг рамы закружились сиреневые искорки, и зеркало воскликнуло:

— Удивительно! Со мной никогда не было ничего подобного! Можно еще кусочек?

Я взяла помидор и добавила его к новому куску шашлыка. Зеркало довольно прикрыло глаза, и я заметила, что черты его лица стали тоньше, словно по ним бегло прошелся резец невидимого скульптора. Появились брови, вокруг глаз пролегли мелкие морщинки, нос сделался острее, и под ним легла ямка к губе, будто кто-то положил туда палец и сказал: Тс-с-с! Серебристая муть стала наполняться цветом — теперь из зеркала выступало вполне живое лицо. Съев кусок шашлыка, я предложила:

— Может быть, вина?

Зеркало рассмеялось. Над высоким лбом завилась прядь темных волос: молодое мужское лицо, которое сейчас смотрело на меня карими глазами, было вполне привлекательным.

— Лучше воды. Там ведь есть вода?

— Есть, — налив воды в высокий хрустальный бокал, я подошла к зеркалу и несколько минут держала бокал, давая ему напиться. Лицо дрогнуло, отстранилось и сказало:

— Отойди на пару шагов. Я попробую вылезти.

Я послушно отошла в сторону. Над рамой задымилось бледно-голубое облако, и я увидела руки, унизанные перстнями, которые цепко схватились за бронзу. Вот показались и остроносые ботинки на длинных ногах, мелькнула расшитая золотыми нитями ткань, и из рамы на пол спрыгнул молодой человек в старинном костюме. Облако, окружавшее зеркало, растаяло, и в раме вновь появилось знакомое отражение зала.

— Невероятно! — воскликнула я. Молодой человек сел прямо на пол и придвинул к себе тарелку с картошкой.

— Обитатель зеркала может выйти в мир, — сообщил он. — Но только если его поддержит чужая добрая воля. Честно говоря, я этого не ожидал.

— Почему же? — спросила я, сев в кресло и снова взявшись за шашлык.

— Потому что в последний раз это было около двух тысяч лет назад, — с печалью сообщил мой визави. — В мире мало добрых намерений, увы. Кстати, меня зовут Аврелий.

— А я Дора, — представилась я. Меня, конечно, удивляло ожившее зеркало — и в то же время не удивляло. Когда живешь в мире чудес, то постепенно привыкаешь к тому, что из-за угла может появиться очередное чудо.

— Значит, ты летала в когтях птицы Гроох, — Аврелий смахнул с губы каплю соуса и похлопал по краю скатерти: на ней тотчас же возникла тарелка с полупрозрачными розовыми ломтями соленой рыбы. Чуть позже появилась еще одна тарелка, наполненная яйцами с икрой. Я сглотнула слюну — в моем заточении есть и плюсы!

— Да, летала, — вздохнула я, вспомнив крылатое чудовище, которое несло меня по воздуху, почти протыкая плечи когтищами. — Откуда ты знаешь?

— Только птица Гроох может пролететь за изнанку мира, — объяснил Аврелий, придвигая поближе тарелку с яйцами. — Я чувствую в тебе ветер иных краев. Ты иномирянка?

Я кивнула и ответила:

— Да. Когда-то была рабыней, как и все иномиряне.

— Иногда птицы Гроох залетают и в другие миры, — сообщил Аврелий. — Но они никому не рассказывают о том, что там видели. Никому, кроме своих хозяев.

— Я и не сомневалась, что у той птицы есть хозяева, — сказала я. — Она притащила меня сюда не просто так.

— Птица Гроох подчиняется только могущественному волшебнику, — произнес Аврелий. — Кто самый сильный маг в окружении твоего колдуна?

Я задумчиво покрутила в пальцах двузубую вилку. На память невольно приходил Бруно — однако я не могла допустить и мысли о том, что он может участвовать в заговоре против Мартина. Бруно казался мне искренним и верным другом.

Хотя знаю ли я людей на самом деле?

— Самый сильный — это Бруно, — призналась я, вспомнив зловещую темную фигуру волшебника, который якобы не мог пропустить ни одной невинной девы. — Но я не верю, что он играет на одном поле с Ингой. И мне не хочется оговаривать друга.

Впрочем, это действительно многое объясняло. Например, алиби Инги — Бруно вполне мог создать мираж, который разрушил весы на королевском балу.

Аврелий понимающе качнул головой.

— Давай посмотрим, — предложил он. — Что сейчас делает твой друг?

* * *

(Мартин)

Я пытался сделать то, чему меня стали учить сразу же после того, как во мне открылись магические способности: взять себя в руки, отодвинуть эмоции и действовать подобно сложному механизму, который не отвлекается на такие пустяки, как собственные нервы. У меня даже получалось: я мог думать о Доре спокойно и не представлять, что ее уже может не быть в живых.

Она была жива и здорова — я был в этом твердо уверен. Дору похитили не для того, чтоб убивать.

— Ты ни в чем не виноват, братка, — сказал я. Огюст сидел в кресле возле стола, растерянно крутил в пальцах шарик артефакта-поисковика и выглядел совершенно расстроенным и убитым горем. Я мог его понять: когда у тебя практически из рук выкрадывают будущую родственницу, то ты не сможешь не оторопеть. — Сражаться с птицей Гроох бессмысленно, она распылит тебя по небу, вот и все.

— Я вылетел за ней, — в десятый раз повторил Огюст. — У меня же всегда наготове дракон, ты знаешь. Но…

Он вздохнул и махнул рукой. Я знал, что было потом: птица Гроох нырнула в прореху между мирами, которая открылась в небе, а дракон оказался достаточно умен, чтоб не лететь за ней.

— Осталось дождаться, когда похитители заявят о себе, — вздохнул я. Нет, все-таки у меня не получалось. Я вспоминал, как Дора смотрела на меня утром после пробуждения, думал о том, какую жизнь мы планировали совсем недавно, и чувствовал, что сердце то замирает, то начинает стучать быстро-быстро, словно готовится вырваться на свободу.

Теперь, потеряв Дору, я окончательно осознал, насколько большое место она заняла в моей жизни. Чистая, светлая, добрая девушка из другого мира. Мне хотелось найти ее похитителя и для начала переломать ему ноги, чтоб не сбежал.

— Они заявят, — вздохнул Огюст. — Всем ведь ясно, братка, что она для тебя важна. Вот и будут крутить… Еще бы узнать заранее, что именно им нужно.

Я не успел ответить: в дверь постучали, и в библиотеку заглянул дворецкий. Выглядел он весьма удивленным, и я мысленно сказал себе: вот и началось.

— К вам гостья, милорд Мартин, — произнес он. — Миледи Инга.

Я понимающе кивнул. Именно Ингу я и ожидал — интересно, откуда она узнала о похищении, если не имеет к нему отношения? Вот и спросим. Огюст поднялся с кресла и спросил:

— Что будем делать, братка?

— Допрашивать, — ухмыльнулся я так, что самому стало жутко. — Идем.

Инга ждала нас в гостиной — сидела на диванчике, раскинув руки по спинке, и весь ее вид небрежной светской дамы говорил о том, что у нее есть, что нам предложить. Я невольно сжал правый кулак и напомнил себе, что джентльмен никогда, ни при каких обстоятельствах не станет бить леди.

— Что тебе нужно? — спросил я. Инга одарила меня очаровательной улыбкой и ответила:

— Мартин, я знаю о том, что случилось в твоей семье. И я пришла предложить тебе помощь в поисках твоей невесты.

Чтоб прочесть мысли Огюста, не надо было владеть магией — сейчас они были предсказуемыми и насквозь нецензурными. Да и сам я несколько оторопел. Я ожидал увидеть Ингу — и все-таки не ожидал.

— А что случилось в моей семье? — поинтересовался я, опустившись в кресло. Инга посмотрела на меня с искренним сочувствием. Я просканировал ее ауру: в золотистом облачке, которое окутывало тело моей бывшей жены, не было ни следа лжи. Она действительно испытывала только сострадание и жалость.

— Твоя невеста похищена птицей Гроох, — сообщила Инга. — Птицы Гроох подчиняются только могущественным волшебникам, а значит тут не просто криминал и большой выкуп за невесту. Возможно, от тебя потребуют что-то более значительное — а помощь старых друзей всегда будет кстати.

Огюст открыл было рот, чтоб высказать все, что он думает по поводу таких друзей, но я опередил его и поинтересовался:

— Откуда ты вообще знаешь о похищении?

Инга понимающе прикрыла глаза. Я вновь посмотрел на ее ауру: полное спокойствие. Она ничего не скрывала и была совершенно откровенна.

— Я ехала домой от своего врача, — ответила она и добавила: — Доктор Эдриан ван Хольм, у него собственная больница в Западном районе. Улица Приморская, если говорить точнее. И я видела птицу Гроох, твою невесту в ее когтях и то, — она с уважением посмотрела в сторону Огюста и улыбнулась, — насколько отважно твой брат преследовал это чудовище. У меня есть множество связей, Мартин, и я, несмотря ни на что, считаю тебя своим близким человеком. Я хочу помочь тебе вернуть твою невесту.

Надо было быть дураком, чтоб ответить согласием на такое предложение. Круглым и набитым дураком. Но я лишь кивнул и сказал:

— И что же ты предлагаешь, Инга?

Огюст посмотрел на меня так, словно решил, что я сошел с ума.

— Братка, ты спятил, — негромко произнес он. — Ты ей веришь?! Ей?

Инга покосилась на Огюста, но ничего не сказала. Я вспомнил, что во времена нашего брака она всегда относилась к нему с подчеркнутым уважением, за которым скрывалась почти незаметная мысль о том, что младший брат всегда будет только младшим братом, и место Огюста — в моей тени. Огюст всегда это чувствовал.

— Я хочу услышать ответ, — равнодушно сказал я. — Пока только это. Итак, Инга, как именно ты собираешься нам помогать?

Во взгляде Инги было лишь глубокое тепло — то самое, которое появляется среди морозной зимней ночи и влечет, манит, обволакивает. Я всмотрелся: аура моей бывшей жены была чиста. Ни следа злых помыслов или интриг. Сложно поверить, что это возможно в случае Инги.

— Птица Гроох повинуется только могущественным волшебникам, как я уже сказала, — ответила она. — И тех, кто способен подчинить себе настолько грозное существо, не так уж и много. Госпожа Адеола, например. И господин Бруно.

— Братка, ты же видишь! — воскликнул Огюст. — Она хочет рассорить нас с нашими друзьями! А друзей у нас не так уж и много, прямо скажем!

Я прекрасно понимал, что Огюст прав. Но меня смущала чистота ауры Инги. Что, если она действительно не при чем и искренне хочет помочь? Хотя зачем ей так делать — мы уже не возобновим наших отношений. Какая может быть романтика после того, как она своими руками загнала меня в мертвый сон…

— Что мы теряем, если проверим? — ответил я вопросом на вопрос. Взгляд брата был обжигающим и обиженным: Огюст смотрел на меня так, словно хотел ударить. — Я поговорю с Адеолой. Съездишь к Бруно?

Огюст угрюмо отвел взгляд и кивнул. Младший брат подчинился старшему, пусть и считал, что старший рехнулся.

— Ты спятил, братка, — с болезненной искренностью произнес Огюст. — Ты действительно спятил, если веришь ей.

— Я не верю, — твердо сказал я. — Ни единому ее слову.

Огюст снова посмотрел на меня, как на идиота, но теперь в его взгляде появилось что-то еще. Он словно понял то, что никак не мог понять я сам.

— Хорошо, — сказал он и встал. — Я все узнаю. Угадай, что мне скажет Бруно?

Тут и угадывать не надо было: Бруно бы для начала сказал, куда нам всем следует сходить. А вот потом…

— Я с тобой, — сказал я, поднимаясь, и обернулся к бывшей жене. — Всего доброго, Инга. Если понадобится, я пришлю тебе весточку.

Губы Инги дрогнули в едва заметной улыбке. Она поднялась с дивана и, неслышно приблизившись ко мне, взяла меня за руку и сжала в дружеском прикосновении.

— Все будет хорошо, Мартин, — услышал я. — Я буду ждать.

Но поехать к волшебникам мы так и не успели: дворецкий принес письмо от Бруно, и я сделал Огюсту знак остаться. Инга решительно села обратно на диван, всем своим видом показывая, что она никуда не уедет, но я твердо сказал:

— Инга, всего доброго. Если будет нужно, я тебе напишу.

— Мартин, ты уверен, что… — начала было она, но я жестко добавил:

— Не советую меня злить. Я пока терплю тебя, как подобает джентльмену. Но я с легкостью отправлю тебя в тюрьму, если ты станешь мне мешать.

Инга лишь усмехнулась.

— В тюрьму? За что? Я не сделала тебе ничего дурного, Мартин, и ты это знаешь.

Похоже, я в первый раз в жизни понял, что означает выражение «разыгрались нервы». Мое тело вдруг стало похоже на музыкальный инструмент, в котором нет ни одной правильно настроенной струны — все чувства, одинаково горькие и злые, будто бы тянули меня в разные стороны.

— Ты бросила меня больным, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Ты создала заклинание, которое должно было убить меня, но по стечению обстоятельств просто погрузило в сон на два с половиной года. Я простил тебя, но не стоит думать, что я обо всем забыл.

Должно быть, я говорил достаточно убедительно, чтоб Инга поняла: я не шучу. Пусть у меня нет ни улик, ни доказательств, и все мои слова можно считать лишь обидой брошенного мужа — она поднялась и сказала самым доброжелательным и миролюбивым тоном:

— Хорошо, Мартин. Тогда береги себя. Буду ждать от тебя весточку.

Когда она покинула гостиную, то Огюст помотал рукой над головой жестом, отгоняющим нечистого, и сказал:

— Правильно, братка. Я уже успел подумать, что ты попался.

— Она меня больше не поймает, — сказал я. — Я готов притворяться и сделать то, что она захочет — но только ради того, чтоб спасти Дору.

Птица Гроох обычно уносит свою добычу на изнанку мира. Отвратительное место, в которое изначальная магия сметает свои изувеченные порождения. Там бывали только величайшие волшебники, и лишь троим удалось вернуться и рассказать о пугающем месте, где время и пространство скручиваются в огромный запутанный узел, все, что ты любил когда-то, уносит ветром на твоих глазах, а жизнь и смерть меняются местами. И сейчас Дора была там…

Вздохнув, я разорвал конверт и вынул письмо. Обычно ровный почерк Бруно сейчас отплясывал так, словно волшебник был пьян в стельку.

— Твоя бывшая жена купила у меня одну из птиц Гроох через подставное лицо, якобы для нужд музея артефакторики, — прочел я вслух. Огюст хлопнул себя ладонью по бедру и воскликнул:

— Ха! Так я и думал!

— Я вовремя сориентировался и продал ей специально обученный экземпляр, — продолжал я. — Он уволок твою Дору в особый отнорок в пространстве, с ней сейчас все в порядке, и тебе не о чем волноваться…

Я вздохнул и опустил руку с письмом. На мгновение мне стало настолько легко и спокойно, что казалось, я готов взлететь. Господи Боже, Бруно, ты спас всех нас! Огюст рассмеялся и воскликнул:

— Ну слава Богу! Жива!

— Да, — кивнул я и вернулся к письму: — Приезжай ко мне сразу же, как только сможешь. Надо решить, что нам делать дальше с планами Инги. Я подозреваю, что похищение Доры — это только часть ее замыслов.

— С этим не поспоришь, — кивнул Огюст, и в этот момент в гостиную снова зашел дворецкий. Письмо, которое он нес, было в конверте из нежно-розовой бумаги с серебряными нитями: такими обычно пользовались дамы высшего света и волшебницы. «Адеола», — подумал я и не ошибся.

— Что-то у меня плохое предчувствие, — сказал Огюст. Я разорвал конверт и вынул письмо. Адеола обошлась без приветствий, и, насколько я ее знал, это было дурным знаком.

— В моей лаборатории зафиксирован всплеск магической активности по твоим нитям, — прочел я. — Это значит, что ты лишился защиты, и на тебя оказывают воздействие при помощи артефактов. Усиль защиту! Я уже написала Бруно, он должен помочь.

Я сложил записку, сел на диван и энергично растер лицо ладонями. Инга и ее сообщники сначала решили похитить Дору — и лишь по счастливой случайности птица Гроох отнесла ее туда, куда велел изначальный хозяин, а не новые владельцы. Невинная дева усиливает мага, все успели в этом убедиться — и эта связь сохраняется даже тогда, когда дева теряет невинность. Значит, меня планировали ослабить, попутно внеся разлад между мной и моими друзьями: Инга бы не сказала о птице Гроох и ее связи с Бруно и Адеолой просто так.

— Она хочет, чтоб мне не на кого было опереться и негде получить помощь, — сказал я вслух, и Огюст кивнул. — А помощь мне понадобится, потому что похищена Дора, а значит, меня некому будет усиливать. Я нужен Инге слабым и покорным… для чего?

Огюст только рукой махнул.

— Подозреваю, братка, что она поставит приворот, — сказал он. — И снова замуж, по старой памяти. А там тебя можно будет, допустим, подушкой придушить.

Я усмехнулся.

— Инга будет действовать тоньше, — ответил я. — Сейчас у нас ничего нет, только наши домыслы. А домыслы это не доказательства. Понимаешь, к чему я веду?

Огюст недоверчиво посмотрел на меня.

— Хочешь ей поддаться? — предположил он. — И когда у тебя будут неоспоримые доказательства, припрешь ее к стенке?

— Совершенно верно, братка, — сказал я. — Именно так я и поступлю.

* * *

Бруно встретил нас в большой библиотеке: он бессильно обмяк в кресле, рядом с ним хлопотал ассистент, и я, всмотревшись в осунувшееся лицо волшебника, подумал, что дело плохо.

— Что случилось? — спросил я. Бруно махнул рукой в сторону диванчика и, когда мы с Огюстом сели, осведомился:

— Адеола уже написала тебе про магический импульс?

Я кивнул.

— Кто-то решил ослабить самых сильных магов королевства, — предположил я. — Меня, тебя, Адеолу, возможно, еще Цепрусса.

Бруно кивнул. Помощник осторожно повернул его голову в сторону, и я увидел, что на шее волшебника расположился тот самый кивсяк, который недавно был куплен на рынке артефакторов. Да, дело плохо, если дошло до кивсяков. Потянув за тонкую серую лапку, помощник отсоединил кивсяка от шеи Бруно и сообщил:

— Ну вот, готово. Можно отдыхать.

Бруно устало кивнул, и помощник, с неудовольствием покосившись на нас с Огюстом, вышел из библиотеки, унося кивсяка в прозрачном лотке.

— С Дорой все в порядке, — сообщил Бруно, и я в очередной раз вздохнул с облегчением. — Инга до сих пор уверена, что до твоей иномирянки не добраться. Но знаешь, что меня тревожит?

— Что же?

— То, что затевать такую игру ради тебя одного — это, прости, слишком мелко, — губы Бруно дрогнули в едва заметной усмешке. — Допустим, Инга хочет тебя соблазнить, разорить и уничтожить. Но зачем тратить так много сил и энергии на то, чтоб отвлечь остальных? Слишком много усилий ради мелкой цели.

Я пожал плечами. Бруно, в общем-то, был прав. Сообщники Инги сумели ослабить других волшебников так, чтоб им было дело только до себя — куда уж приходить на помощь мне! Но…

— Кто ей помогает? — спросил я. — Это должен быть маг невиданной силы. Ты такого знаешь?

Огюст взволнованно заерзал на диване. Бруно хмыкнул.

— Не знаю, — признался он. — Но сдается мне, ты просто элемент в большой игре, Мартин.

— Я планирую поддаться, — сообщил я. — Ровно до тех пор, пока ситуация не прояснится, и я не получу убедительные доказательства виновности Инги.

Бруно кивнул.

— Да, это разумно. Кстати, советую тебе пока не возвращать Дору. Если Инга сотоварищи следит за тобой, то мы проиграем быстрее, чем планируем.

Мне это не нравилось, хотя я понимал его правоту. Доре лучше сейчас быть в безопасности, подальше от той опасной каши, которую заваривала Инга.

— Согласен, но я должен ее увидеть, — твердо сказал я. — Не думай, что я тебе не доверяю, но мне нужно убедиться, что она в безопасности.

Бруно кивнул и со вздохом поднялся.

— Разумеется, дружище, — сказал он. — Идем.

Спустя четверть часа мы поднялись на чердак особняка Бруно, и, нырнув за хозяином дома во тьму, я вдруг понял, почему в страшных сказках про волшебников все самое жуткое творилось как раз на чердаке. Вроде бы тут не было ничего пугающего, но мне казалось, что из тьмы на нас смотрят внимательные злобные глаза. Настоящему хозяину этого места не нравились незваные гости, и я услышал, как Огюст, который шел позади, забормотал что-то похожее на молитву. Бруно пощелкал пальцами, и впереди затеплился свет лампы. Золотые блики заплясали по зеркальной глади, и я удивленно замер, увидев большое круглое зеркало в бронзовой раме.

Неудивительно, что Бруно хранил его на чердаке. Магических зеркал, которые давали возможность заходить на изнанку мира, было всего девять, и они обладали совершенно непредсказуемой силой. Иногда зеркало десятилетиями спокойно висело на стене, послушно отражая комнату, а иногда принималось бесноваться и, например, плевало кипятком.

— Я видел такое только в академии, — признался я. — В закрытой части музея, лет десять назад.

— Скажем так, оно там было, — уклончиво ответил Бруно. Мы подошли ближе, и некоторое время в тусклой стеклянной глади отражались только наши бледные физиономии. Собравшись с силами, Бруно постучал по краю рамы и на всякий случай сделал шаг назад.

— Вам тоже лучше отойти, — посоветовал он. — Иногда бывают прорывы некротической энергии, как раз через зеркала. Должно обойтись, конечно, но на всякий случай…

Мы с Огюстом послушно сделали шаг назад.

Несколько долгих минут ничего не происходило. В зеркале по-прежнему отражался чердак и наша троица. Но затем по стеклянной глади прошла волна, и наше отражение стало терять цвет. Трое мужчин в зеркале постепенно уменьшились, стали похожими на осенние листья, которые подхватило ледяной водой и понесло прочь. По зеркалу побежала рябь, окончательно размазывая отражение, и, когда она унялась, я увидел какой-то огромный зал, заваленный хламом. Зал тонул во мраке, который с трудом разгоняла маленькая лампа, кое-как пристроенная на полуразвалившийся комод. Сердце снова пропустило удар, а потом забилось с утроенной скоростью, сбивая дыхание, а кровь прилила к лицу и отхлынула: Дора, живая и здоровая, сидела на полу возле комода.

С ней все было хорошо. Она выглядела здоровой и улыбалась. Наконец-то мне стало по-настоящему легко. Что бы ни планировала Инга, мы с этим справимся. Я выведу эту дрянь на чистую воду, и мы с Дорой снова будем вместе. Я не сразу заметил, что Дора не одна — компанию ей составлял какой-то кучерявый молодчик, расположившийся в сломанном кресле чуть поодаль.

— Ого! — восторженно воскликнул Бруно. — Это же зеркальная суть!

— Где? — спросил я. Бруно указал на кудрявого и ответил:

— Вот он. Сущность, которая обитает в волшебном зеркале. Но они очень редко покидают его… значит, Дора как-то сумела его выманить.

— Она ведь сноловец, — сказал я, не в силах отвести взгляд от девичьего лица и светлых кос. Хотелось протянуть руку и дотронуться до нее, забрать домой и никогда больше не отпускать. — Может, это как-то повлияло на зеркало?

Бруно только плечами пожал.

— Возможно. В любом случае, зеркальная суть не причинит ей вреда.

Тем временем черноволосый юнец чему-то ухмыльнулся, поднялся, умудрившись окончательно развалить кресло, и шагнул к нам. Мы дружно отпрянули, но ничего страшного не произошло: юнец протянул руку, и мы услышали его голос, молодой и звонкий:

— Эй, там! Бруно, Мартин! Вы меня слышите?

— Слышим! — решительно откликнулся я. Удивление по поводу разговора с невероятной магической сущностью придет потом — сейчас важнее было другое. — Мы слышим! Дора, как ты?

Дора встрепенулась: должно быть, она услышала мой голос и увидела нас в отражении только сейчас. Узкая ладонь кучерявого стукнула по стеклу — для нас ничего не изменилось, но Дора бросилась вперед и воскликнула:

— Мартин! Господи, Мартин, это ты!

Я прикоснулся к стеклу, по-детски надеясь, что сумею ощутить тепло ее ладоней. Дора тоже прижала руки к зеркалу со своей стороны, и на мгновение мне показалось, что холодная зеркальная гладь потеплела. Я смотрел на Дору: ясные сверкающие глаза, растрепанные волосы, теплый румянец на щеках — Боже мой, как она была прекрасна в эту минуту…

— Это я, — ответил я и не узнал своего голоса. — Как ты, Дора?

— Я хорошо, все в порядке, — улыбнулась Дора и покосилась в сторону своего нового товарища. — Это Аврелий, он из зеркала.

Аврелий улыбнулся и помахал нам.

— Что происходит? — спросила Дора и тотчас же сказала: — Мартин, меня похитила птица Гроох, а они подчиняются магам. Мне кажется, у Инги есть сообщники, и очень сильные.

— Есть, — кивнул Бруно. — Эту птицу купили у меня через подставное лицо. Но я подсуетился, и она отнесла тебя не туда, куда планировали похитители.

Дора посмотрела в его сторону с удивлением и испугом. Конечно, она этого не ожидала.

— Тогда почему вы меня отсюда не вытащите? — осторожно спросила Дора. «И правда, почему бы и нет? — подумал я. — Почему бы не попробовать спрятать ее где-нибудь еще?»

— Некая сила сейчас резко прошлась по всем более-менее значительным магам, — ответил я. — Бруно предполагает, что Инга затеяла какую-то опасную интригу, в которой нам с тобой отведена очень важная роль. Я считаю, что ты будешь в безопасности только в этом месте.

Несколько мгновений Дора пристально смотрела мне в лицо, а затем понимающе кивнула, признавая мою правоту.

— Хорошо, Мартин, — через силу улыбнулась она, и в ее глазах заблестели слезы. — Если ты так считаешь, то я согласна, посижу тут. Но…

Аврелий вдруг вскинул руку, привлекая к себе внимание, и спросил:

— Что вы там сказали о магах? — спросил он, и тревога в его голосе мне не понравилась.

— Лаборатория госпожи Адеолы зафиксировала всплеск сторонней активности по нитям всех значимых волшебников, — ответил я. — На какое-то время все мы лишились того щита, который дает нам изначальная магия. Потом он вернулся. Вам что-то известно об этом, господин Аврелий?

Лицо зеркальной сути дрогнуло, на какой-то неуловимый миг став прозрачным, а затем Аврелий ответил:

— Некоторое время назад я почувствовал этот всплеск. Кто-то работает с изначальной магией, и мне кажется, он черпает силы из того источника, который открывает двери между мирами.

Я почувствовал, как по спине мазнуло холодком, словно упомянутая дверь распахнулась прямо за моей спиной. Дора побледнела.

— И что это значит? — спросил я. — К чему может привести?

Аврелий пожал плечами.

— К безграничным силам пока еще слабого мага, — ответил он. — А еще, возможно, двери между мирами закроются навсегда.

В ушах зашумело. Если врата между мирами закроются, то это, конечно, не уничтожит работорговлю — вместо невольников из другого мира работорговцы станут завозить рабов с юга, например, с Львиных островов. А вот магический баланс будет невозвратно нарушен. Возможно, это ослабит артефакторику. Может быть, безгранично усилит магов, дав им возможность вообще обходиться без артефактов. Одним словом, всех нас, не только волшебников, ждут очень опасные перемены.

И Инга собирается извлечь из этого собственные выгоды. Интересно, понимает ли она всю опасность этого предприятия?

— Я вчера видела Москву, — вдруг негромко сказала Дора. — Выглянула из этого зала и увидела свой мир. Москва — это столица моей страны.

Я неожиданно понял, что у меня дрожат руки. Дора могла вернуться домой — изнанка мира щедро предоставила ей такую возможность. И то, что она осталась, то, что я сейчас видел ее в зеркале, было чудом. Самым настоящим чудом, чистым и добрым.

Она могла уйти. Могла, но осталась. Я повторял это, словно заклинание.

— Ты не ушла, — произнес я вслух, чувствуя себя молодым и свободным. Чувствуя себя живым.

Дора смотрела на меня с теплом и любовью.

— Я не уйду, Мартин, — по ее губам скользнула улыбка, и я улыбнулся в ответ. — Ты же знаешь.

— Я тебя люблю, — сказал я, и зеркальная гладь под моей рукой наполнилась светом, передав мне тепло руки Доры.

* * *

Когда мы спустились с чердака и прощались с Бруно в гостиной, то волшебник вдруг заметил:

— В твоей ауре есть приворотные нитки. Ты в курсе?

Я быстро просканировал себя и ничего не обнаружил. Предсказуемо. Я и не должен был понять, что меня привораживают, в этом и была цель.

— Инга? — усмехнулся я. Прищурившись, Бруно вновь всмотрелся в мою ауру и кивнул.

— Она самая. Что собираешься делать?

— Слегка поддаться, — сказал я. — Вывести ее на чистую воду, добыв достаточно улик.

Огюст что-то пробормотал — ему не нравилась эта идея, мне тоже, но пока у нас не было ни малейших оснований для того, чтоб арестовать Ингу. Даже приворотные нитки, которые она так умело вплела в мою ауру, ничего не значили: приворот не считался криминальным или общественно опасным деянием. Инга всегда может сказать, что полюбила бывшего мужа, признала, что была виновата, и захотела начать все сначала.

— Будь осторожен, — посоветовал Бруно. — Кто знает, что у нее на уме на самом деле.

— Буду, — пообещал я. — Я достаточно благоразумен, чтоб не бросаться в пропасть, очертив голову.

— Да, хватит и того, что ты когда-то женился на этой дряни, — вздохнул Огюст, и мы направились к выходу.

— Завтра я попробую еще раз просмотреть ее ауру, — сказал я, когда мы подъехали к дому. — Поищу в ней следы того, кто работает с Ингой. Не сама же она вошла в такую силу…

— Если она черпает из источников изначальной магии, то все возможно, — произнес Огюст и напомнил: — Вспомни, как ты обвел вокруг пальца пеньков из академии с помощью моих драконов — а тогда ты был совсем слаб.

Я кивнул, и вдруг меня осенило: надо немедленно навести справки о том, кто из волшебников, готовивших мою смерть, сумел-таки остаться на свободе. Возможно, именно моя уловка с драконами и натолкнула его на такую маскировку… Войдя в дом, я сразу же написал сообщение Адеоле и, отправив его с письмоношей, пошел в спальню.

В принципе, я был готов к тому, что встречу там Ингу — и в то же время не ожидал этого. Моя бывшая жена была не из тех, кто теряет время даром: сейчас она лежала на моей кровати поверх одеяла. Всю ее одежду составляла легкая сорочка-паутинка, которая больше открывала взгляду, чем прятала от него. Я вдумчиво и со знанием дела принялся рассматривать ее: идеальное тело, которое могло бы служить моделью для скульпторов или живописцев, нежная кожа — дотронься и уже не захочешь убирать руку, покоренный ее теплом и мягкостью, глаза, искрящиеся лукавством и страстью… Инга была идеальна. Никто не смог бы устоять перед ее томительным, каким-то русалочьим очарованием. И еще совсем недавно я забыл бы о том, что она хотела меня убить, а потом выбросила из жизни, когда не смогла этого сделать. Забыл бы, махнул на все рукой и рухнул в омут этих томных зовущих глаз.

— Ты вроде бы уехала домой, — равнодушно сказал я и прошел к шкафу, расстегивая пуговицы пиджака. Нити приворота в моей ауре натянулись и зазвенели, призывая обернуться и пойти к кровати — туда, где лежала такая желанная женщина. Я знал ее, знал каждую частичку этого удивительного тела, я мог взять ее и присвоить снова, уже по своим правилам и на своих условиях.

И я прекрасно отличал то, что приказывал приворот, от того, что хотелось мне самому. Мне нужна была Дора с ее чистой душой и добрым сердцем. Вот и все. Но если сейчас немного подразнить женщину, что лежала передо мной настолько призывно, то можно будет увидеть в ее ауре больше того, что она хочет показать.

— Мне не хочется уходить, Мартин, — призналась Инга, и теперь ее голос был глухим, влекущим, похожим на мед, что обволакивает и погружает в сладкую глубину. — Я поняла, что совершила очень большую ошибку, и теперь хочу ее исправить, — в ее глазах мелькнули теплые искры, и Инга продолжала: — И я надеюсь, что ты откликнешься, Мартин.

Я промолчал, оценивающе рассматривая бывшую жену. Помнится, прежде ее раздражало, если ее прелести рассматривали взглядом покупателя на рынке, но сейчас Инга лишь улыбалась. Аура окутывала ее тело золотой кисеей, и пока в ней не было ни единого чужого следа.

— Моя невеста пропала без вести, — сухо сообщил я. — И ты думаешь, что я в радость такого случая соблазнюсь бывшей женой? В моих нынешних обстоятельствах?

— Ты можешь расторгнуть помолвку, — Инга повела плечами и слегка изменила позу, став еще соблазнительнее. В былые времена ей достаточно было склонить голову и распустить волосы, чтоб я потерял рассудок от любви и страсти. В былые времена, когда я любил и верил, что моя любовь взаимна…

— Слово Цетше не тряпка, которую треплет ветер, — ответил я, чувствуя, как нить приворота становится петлей и поводком. Меня тянуло к женщине на кровати, меня влекло к ней так, как ни к кому и никогда прежде.

И я знал, что эти мысли и желания, которые не давали дышать, не принадлежали мне. Они были чужими и не имели надо мной власти.

— Иди ко мне, — улыбнулась Инга. Господи Боже, а ведь совсем недавно я бы все отдал за эту улыбку и эту женщину. Но она сделала свой выбор тогда, когда решила меня убить. Если бы не заказ короля, то заклинание в снимке сработало бы так, как нужно, и отправило меня на тот свет.

Деньги и власть. Вот и все, что нужно таким, как Инга.

Протянув руку, я взял двумя пальцами поясок — золотистую косицу из ниток, которая не имела практической надобности на ночной сорочке, просто показывала, что ее хозяйка сегодня желает пылкой и страстной любви. Инга потянулась ко мне, и в этот момент ее аура наконец-то дрогнула. Легко-легко: предвкушение победы не разрушило того, что с таким трудом возводил ее создатель, но я наконец-то увидел его тень в сиянии золота.

Увидел и узнал.

Он был невысоким, тощим и незаметным, и я никогда не мог запомнить его имени. Молодой и невзрачный, он всегда держался рядом с Аттелем, и его никто не замечал. Тень — вроде бы она здесь, а вроде бы ее и нет. Я вспомнил, как внимательно он смотрел на меня, когда волшебники приехали в замок Цетше, вспомнил, с какой предусмотрительной услужливостью он наполнял кубок Аттеля за ужином, и из глубин памяти все-таки всплыло имя:

— Андреа!

Лицо Инги дрогнуло, и она отстранилась от меня, словно имя обожгло ей лицо. Теперь, когда имя волшебника было названо, его нити в ауре засветились так ярко, будто он стоял в комнате и смотрел на нас.

Мне, конечно, следовало промолчать. Приворот приказывал мне овладеть Ингой, не задавая лишних вопросов и не всматриваясь в ее ауру. Но я прекрасно понимал, что не сделаю этого.

— Ты о чем? — с напряженным испугом спросила Инга. Соблазнительница исчезла: теперь рядом со мной был испуганный хищник, которого загнали в ловушку. Он еще не выпустил когти — но готов был сделать это в любую минуту.

— Андреа, ассистент Аттеля, бывшего главы академии чародейства и волшебства, — сказал я, осторожно скручивая в пальцах нитку заклинания. — Он усилил твою ауру. И наслал на меня приворот. Верно?

Лицо Инги дрогнуло, словно я обвинил ее в чем-то непотребном.

— Понятия не имею, о чем ты го… — начала было она, но я бросил нитку в ее сторону, и заклинание вжало Ингу в постель. Нитка зазмеилась по ее рукам и ногам, приковывая Ингу к кровати. Как ни дергайся, освободиться не получится. Почти сразу же в Ингу полетело еще одно заклинание — Слава Болтливого Языка, оно использовалось на допросах, и еще никто не смог скрыть правду под его воздействием.

— Когда ты познакомилась с Андреа? — спросил я. Молодой волшебник, безликий и непримечательный, не обладавший какими-то значительными талантами в магии — сейчас я с трудом вспоминал его лицо. Но нити ауры не спутаешь ни с чем, они всегда назовут своего владельца.

Особенно если это слабый маг, который решил, что может сыграть на равных с Мартином Цетше.

— Четыре года назад, — откликнулась Инга каким-то чужим голосом. На бледном лбу проступили капли пота. Она сопротивлялась заклинанию, но не могла его победить. Ну конечно, куда бы ей.

— Вот, значит, как, — усмехнулся я. — В то время наш брак был крепким и счастливым, во всяком случае, именно так и выглядел. Кто из вас захотел моей смерти?

Инга до крови закусила губу, стараясь удержать слова. Бесполезно — Слава Болтливого Языка заставит говорить, хочешь ты того или нет. Надо было воспользоваться ею раньше, и Доре не пришлось бы летать в когтях птицы Гроох.

— Я, — прохрипела Инга и вдруг совершенно спокойно призналась: — Как же ты мне надоел, Мартин. Дрянь, которую надо было любить. Заносчивая сволочь…

— Ну-ну, — усмехнулся я. — Довольно комплиментов. Андреа создал то заклинание на снимке, верно?

Инга кивнула и, зашипев от боли, закусила губу. Да, иногда Слава Болтливого Языка причиняет страдания, уж такова ее природа. Особенно если ты не хочешь говорить…

— Да. Потом ты заснул, и я уехала.

Я устало прикрыл глаза. Как это странно получается: ты спокойно живешь, думаешь, что все в порядке, а в это время кто-то уже роет тебе могилу.

— Что вы планируете сейчас? — поинтересовался я. Инга заерзала на кровати, пытаясь освободиться, но у нее ничего не получилось. Нитка отпустит ее только тогда, когда я прикажу.

— Приворожить тебя, — прошептала Инга. — Мы бы снова поженились, а через пару лет, когда все разговоры утихнут, ты бы тихо умер. И я бы получила все, что мне нужно.

— Да, Инга, — усмехнулся я. — Ты бы получила все… А Дору вы зачем украли?

— Дора… — презрительно процедила Инга. — Иномирянка-деревенщина, ни манер, ни воспитания. Она не должна была тебя отвлекать. Приворот не действует, когда рядом есть искренне любящее сердце.

Несмотря на всю мерзость этой ситуации у меня стало тепло на душе. Мы с Дорой любили друг друга, и любовь помогала нам выстоять.

— Твой приятель черпает силы из источников изначальной магии, — сказал я. — Он понимает, что этим может разрушить магические основы нашего мира?

Инга пожала плечами.

— Я не вникаю в такие тонкости, — ответила она, и по ее лицу действительно было понятно: она не задумывается о том, как именно работают замыслы Андреа. Ей было все равно, лишь бы получить свое.

А Инга вдруг рассмеялась.

— Вот только ты ее все-таки потерял. Пусть птица Гроох все-таки подчиняется этому идиоту Бруно — Андреа все же сумел с ней поладить. Он многое может, не сомневайся.

Я похолодел. От слов Инги веяло смертью, и я вдруг отчетливо понял: не успею. Я больше ничего не успею сделать.

— Я просто несчастная женщина, которую маги вовлекли в свои игры. Пусть глупа — а женщинам и не надо быть умными, — снова рассмеялась Инга. — Отболтаюсь от любого суда. А вот твоя иномирянка… Андреа пошел за ней. Она никому не нужна живой.

Я не сразу понял, что стукнула дверь, и в спальню заглянул Огюст: он не пошел к себе — слушал, что происходило в моей комнате, готовился прийти на помощь. Огюст смотрел уверенно и хмуро, и я на мгновение подумал, что он сейчас ударит Ингу. Мне и самому хотелось плюнуть на все правила джентльмена и закатить ей пощечину покрепче.

— У Бруно есть еще пара птиц, — сказал Огюст. — Мы успеем, братка.

* * *

Шум прокатился по залу как раз тогда, когда мы решили все-таки лечь спать. Он был негромким, но в нем таилось что-то настолько пугающее, что я вскочила со своего диванчика, и мы с Аврелием вцепились друг в друга.

На меня нахлынула какая-то знобящая тоска, и сердце защемило. Шум продолжал разбегаться по залу невидимыми волнами, и я поняла, что Аврелий тоже испуган.

— Здесь такое бывает? — спросила я почему-то шепотом. Он отрицательно мотнул головой.

— Нет. То есть…

Из оконца полетели крупные лохматые снежинки, похожие на растрепанные перья, и снаружи донесся вой, пробирающий до глубины души. Когда он утих, я обнаружила, что стою на коленях и зажимаю уши ладонями. Жуть, охватившая меня, была непередаваемой.

— Дора, это волшебник, — негромко произнес Аврелий. — Птица Гроох несет сюда могущественного волшебника, и он летит с дурными целями.

— Пособники Инги, — сказала я и сжала руку своего нового друга. — Аврелий, тут есть, где спрятаться?

Он посмотрел по сторонам, словно должен был на что-то решиться. По залу вновь прокатился шум, и снаружи снова донесся крик — теперь кричавший был намного ближе. Заныли плечи, словно вспомнили сжимавшие их когти, а в лицо будто снова повеяло ветром из недостижимых вершин.

— Ты можешь задержать дыхание? — спросил Аврелий. Я решительно кивнула.

— Не больше минуты, — ответила я, — но смогу. Что ты собираешься делать?

Аврелий указал на свое зеркало и ответил:

— Мы с тобой спрячемся в моем мире. Там он не сумеет нас найти.

Я подошла к зеркалу вслед за Аврелием. Он ловко запрыгнул на раму, и я увидела, как стеклянная поверхность ожила и пошла волнами. От зеркала повеяло живым теплом, и Аврелий протянул мне руку и приказал:

— Закрой глаза! И не дыши!

Я сжала его ладонь, послушно зажмурилась и задержала дыхание. Зал накрыли грохот и утробный рев такой силы, что все внутри переворачивалось от ужаса — в тот же миг Аврелий дернул меня за руку, и я почувствовала, что падаю. В ушах засвистел ветер, и на какой-то миг мне стало очень холодно — настолько, что я почти лишилась чувств. Но потом ветер стих, и голос Аврелия приказал:

— Все, можно дышать.

Я с прежней покорностью вдохнула воздух, наполненный свежим ароматом жасмина, и шепотом спросила:

— А глаза открывать можно?

— Да! — весело ответил Аврелий. — Он нас не увидит и не услышит.

Зазеркалье ничем не отличалось от того мира, который был снаружи, только здесь было намного теплее, чем в зале, в который меня сбросила птица Гроох. Аврелий плавно провел ладонью над полом, и, повинуясь этому небрежному жесту, воздух сгустился, и из него соткались два очень удобных на вид кресла. Я села и тотчас же испуганно воскликнула:

— Наша еда! Он поймет, что мы где-то рядом!

Мы действительно оставили тарелку с закусками на импровизированном столике. Аврелий только рукой махнул.

— Конечно, ты здесь, раз он тебя тут оставил, — он поднял голову к потолку и резко втянул носом воздух. — Да, он идет сюда убивать. Я чувствую его злобу.

Я невольно вцепилась в ручки кресла, обитые красным бархатом. Конечно, сообщник Инги нас тут не достанет — но страх все равно не собирался отпускать меня. А Аврелий протянул руку и указал вперед.

— О, вот и гость. Ты его знаешь?

В покинутом нами зале теперь был человек. Сутулый, с каким-то блеклым, неприметным лицом он действительно казался мне знакомым. Незваный гость прошел среди завалов мебели, приподнял кусок того, что когда-то было знаменем, и заглянул под него, должно быть, полагая, что я прячусь там.

— Дора! — услышала я глухой голос, искаженный толщей стекла. — Дора, отзовитесь! Я пришел от Мартина!

Аврелий усмехнулся и покачал головой.

— Ловко придумано! Даже если ты и прячешься, то выйдешь, услышав имя мужа.

— Я бы не вышла, — ответила я. — Ни за что бы не вышла. Потому что Мартин придет за мной сам, а не станет посылать незнакомцев.

— И то верно, — согласился Аврелий, а я вдруг ахнула, поняв, почему лицо волшебника мне кажется знакомым. Он ведь приезжал в замок Цетше вместе с остальными заговорщиками! Держался в сторонке, был таким неприметным, что я смотрела на него и не замечала. Видела лишь расплывчатый силуэт.

— Дора! — снова позвал волшебник. — Дора, все кончено! Заговор Инги раскрыт, ее арестовали!

Я зажала рот ладонями, чтоб не вскрикнуть.

— Мартин ранен! — продолжал волшебник. Сделав круг по залу, он нырнул за одну из портьер, вполне предсказуемо никого не обнаружил, и я услышала, как он чихает от пыли. — Он не смог полететь сюда сам! Дора, выходите! Птица Гроох ждет!

А ведь я бы поверила в то, что Мартина ранили. От Инги можно было ожидать чего угодно. И я бы точно вышла бы и угодила в ловушку… Волшебник прошел к двери, и Аврелий снова провел ладонью по воздуху. Я увидела, как незваный гость вышел в коридор и замер от удивления. Перед ним расстилалась панорама ночной Москвы, сияющей бесчисленным множеством огней, и на мгновение я почувствовала укол тоски.

— Твой мир? — осторожно спросил Аврелий. Я лишь кивнула.

— Красивый, — уважительно произнес он. — Но ты, похоже, уже сделала свой выбор.

Я снова кивнула и услышала, как волшебник негромко произнес:

— Неужели сбежала?

В его голосе была голодная, алчная тоска хищника, упустившего жертву. Волшебник вскинул голову и несколько раз резко втянул носом воздух, как гончая, берущая след.

— Ага, — произнес он и улыбнулся сытой плотоядной улыбкой. — Ты где-то здесь, малышка.

Волшебник вернулся в зал и вынул из внутреннего кармана своего плаща длинную тонкую палочку — на кончике вспыхнул золотой огонек, и волшебник взмахнул ей, рассыпая во все стороны пригоршни разноцветных искр. Некоторое время ничего не происходило, пестрое марево таяло в воздухе, и хмурое лицо волшебника приобретало какое-то нервное выражение. Должно быть, он летел сюда для того, чтоб поохотиться на беспомощную дичь — я почему-то чувствовала, что он не просто убил бы меня, а придумал бы что-то особенно заковыристое и мерзкое — а дичь вдруг взяла и удрала.

— Аврелий, — вдруг окликнула я, — а он может войти в зеркало? Или разбить его?

Аврелий беспечно улыбнулся и махнул рукой.

— Нет, конечно, — ответил он. — Здесь нам ничто не угрожает.

Волшебник опустил палочку и медленно приблизился к зеркалу. Я вдруг почувствовала, как в груди стало печь, и невидимая сила заставила меня подняться с кресла и подойти к краю рамы. Волшебник задумчиво склонил голову к правому плечу, и я повторила его движение, словно кто-то опустил на мою макушку невидимую руку. Волшебник шмыгнул носом и потер щеку — я сделала то же самое.

— Повторяй все, что он делает, — негромко сказал Аврелий. — Таковы законы зеркального мира. Просто повторяй и ничего не бойся.

Волшебник протянул руку и дотронулся до стекла. Я повторила его движение, и пальцы на миг онемели от холода. Но потом я почувствовала, что холод уходит, ощутила живое тепло, и на мгновение мне показалось, что волшебник взял меня за руку. Я даже посмотрела на пальцы, чтоб убедиться в том, что все в порядке — между нами по-прежнему было стекло, и я вздохнула с облегчением.

— Я тебя чую, Дора, — вкрадчиво произнес волшебник. Практически прошептал: я прочла слова по губам. — Ты где-то здесь. Иди ко мне, и закончим с этим. Мартин убит, и его брат тоже. Все кончено.

Я закусила губу, чтоб не заорать от ужаса. И в этот миг из-за зеркала донесся знакомый голос:

— Рано ты нас хоронишь, Андреа.

Я вскрикнула от неожиданности, оторвала руку от зеркала и увидела, как в зал величаво влетает огромное существо — что-то среднее между птицей и драконом, одновременно прекрасное и ужасающее. И как оно сумело протиснуться в окошко? Впервые рассматривая птицу Гроох во всех подробностях — длинный иззубренный клюв, гигантские крылья, покрытые длинными черными перьями, когтистые лапы и голова, чересчур крошечная для такого громадного тела — я чувствовала, что сейчас потеряю сознание от страха.

Мартин соскользнул со спины чудовища, и я увидела в его руке саблю. Птица Гроох опустилась на пол, разметав хлам и крошево, съежилась, складывая крылья, и Огюст, сидевший на ее спине, небрежно подбросил на ладони маленький желтый шарик.

— Он ее не нашел, братка! — крикнул Огюст, и Андреа тотчас же вскинул волшебную палочку. Аврелий поднялся с кресла и подошел ко мне.

— Ох, это плохо, — взволнованно сказал он. — С мечом и взрыв-шаром против волшебной палочки… Безнадежно.

Я почувствовала, как по телу разливается ледяная волна страха.

— Мы можем им помочь? — спросила я, невольно схватив Аврелия за руку. Тот пожал плечами.

— Не уверен. Впрочем… Впрочем, есть тут у меня одна штука!

— Все действительно кончено, Андреа, — произнес Мартин. Он стоял совершенно спокойно и смотрел на огонек, который разгорался на кончике волшебной палочки так, словно в нем не было ничего опасного или пугающего. — Инге помогла Слава Болтливого Языка, а Огюст записал их показания. Они уже переданы в полицию, и примерно в это время Ингу как раз и забирают в тюрьму из моего дома.

Огонек становился все больше и больше. Теперь он был уже облачком, которое охватывало волшебную палочку и озаряло руку Андреа таинственным золотым светом. Аврелий осторожно потянул меня за руку и указал на что-то возле кресла.

Я не сразу поняла, что это было — больше всего эта полупрозрачная масса размером с мой кулак была похожа на лягушку. Лягушка шевелилась, на ней вздымались и опадали пузыри, и от маленького тельца поднимался отчетливый запах свежескошенной травы.

— Бери, — негромко сказал Аврелий. — Бери, не бойся. Не укусит.

Андреа презрительно усмехнулся, и я вдруг прочла в этой усмешке все: и уязвленное самолюбие, и ревность, и досаду от того, что Мартин стал величайшим волшебником своего времени, а он, Андреа, так и не достиг желанных вершин. Как он, должно быть, радовался, когда Мартин Цетше погрузился в сон, подобный смерти! Как он ликовал, когда увидел Мартина в кресле-каталке, жалким, ничтожным, раздавленным!

И теперь Мартин стоял рядом и не испытывал ни капли страха.

Я нагнулась, подхватила лягушку, и Аврелий взял меня за свободную руку. Мы шагнули вперед и встали на самом краю рамы — зеркальная глубина на мгновение стала густой и мутной, словно колдовское варево, и в ней закрутился знакомый водоворот.

— Как только мы окажемся снаружи, — произнес Аврелий, — бросай ее в этого ловкача.

Зеркальный холод мазнул по лицу, и в это время Андреа атаковал. Мы выпрыгнули из рамы и, на миг задохнувшись от затхлого воздуха в зале, я швырнула лягушку — и даже не увидела, куда она попала.

Птица Гроох заверещала так, что мы с Аврелием рухнули на колени и обхватили головы ладонями, пытаясь хоть как-то заслониться от этого рева, вынимающего душу. Я не увидела — скорее, почувствовала, как огненное облако сорвалось с волшебной палочки Андреа и рвануло в сторону Мартина и Огюста, и меня охватило такой болью, словно удар пришелся по мне.

Рядом что-то рухнуло, и я услышала болезненный стон, словно в зале вдруг появилось тяжело раненое животное, которому теперь больше нет дела ни до чего, кроме собственной смерти. Мартин, Мартин, Мартин! — застучало в висках. Я выпрямилась и увидела, что Мартин, целый и невредимый, поднимается с пола, смертоносное облако, выпущенное волшебной палочкой, обратило в пепел тот самый полуразвалившийся диванчик, на котором я провела минувшую ночь, а Андреа распластался на полу, окутанный чем-то дымящимся и полупрозрачным. Пузырящаяся масса ползла по его телу, приближаясь к шее, Андреа нервно дергал головой, и было ясно, что для него все закончилось.

Я зажмурилась и отвернулась. Мне не хотелось никого убивать, я и подумать не могла, что однажды стану причиной чьей-то смерти. В следующий миг Мартин уже обнимал меня, прижимая к себе так крепко, что я почти переставала дышать. Он гладил меня по голове, негромко повторяя:

— Дора. Господи, Дора… — и я вдруг почувствовала, как на мою голову упало что-то горячее. Мартин плакал.

— Он не умер, — подал голос Аврелий, торопясь успокоить меня. — Он просто стал стеклянной статуей и однажды обязательно оживет от поцелуя истинной любви. А пока постоит где-нибудь, подумает о своем дурном поведении.

Я уткнулась носом в грудь Мартина. Неужели наши опасные приключения в самом деле подошли к концу, и впереди нас ждет только тихая и спокойная жизнь?

— Да, любимая, — откликнулся Мартин и, осторожно поддев пальцами мой подбородок, посмотрел в глаза. — Теперь все будет хорошо. Наконец-то.

— Мы заслужили, правда? — улыбнулась я, и Мартин поцеловал меня с такой нежностью, что показалось, будто земля уходит из-под ног, а зал наполняется солнечным светом.

— Конечно, заслужили! — воскликнул Огюст. Спрыгнув со спины птицы Гроох, он подошел к стеклянной статуе, которая несколько минут назад еще была живым волшебником, и осторожно толкнул носком ботинка. — А этот? Оставим его здесь?

— Я о нем позабочусь, — заверил Аврелий. — В моем зеркале много места, найдется и для него. Иногда буду снимать стекло с его головы — когда захочу поболтать.

Мы с Мартином наконец-то оторвались друг от друга, и он поинтересовался:

— Аврелий, а вы разве не поедете с нами? Как насчет прогулки на спине птицы Гроох?

Аврелий улыбнулся и отрицательно мотнул головой.

— Благодарю вас, друг мой, но нет. В зеркальной глубине столько интересного, что я предпочту остаться. Счастья вам, я был рад с вами познакомиться.

— Спасибо, Аврелий, — улыбнулась я. — Спасибо за все!

Птица Гроох медленно принялась раскрывать крылья. Нас ждал полет домой.

* * *

Дом встретил нас спокойствием и тишиной. Мы вернулись уже заполночь, слуги давно отправились спать, и свет маленьких ламп, озарявших гостиную, казался таинственным и мирным. Все было хорошо, наше опасное приключение завершилось, и птица Гроох полетела обратно к Бруно.

— Мартин, а почему у тебя нет волшебной палочки? — спросила я. Наконец-то можно было опуститься на мягкий диван, вытянуть ноги и понять, что мир снова становится привычным, а не искаженным зеркалами и магией.

Мартин практически рухнул рядом со мной от усталости и, обняв меня, ответил:

— Потому что волшебные палочки — это подпорки, которые нужны магам низшего и среднего уровня. Я прекрасно умею справляться и без них.

— Должно быть, еще и поэтому Андреа невзлюбил тебя, — промолвила я. В объятиях Мартина было спокойно и уютно, и хотелось всю жизнь провести вот так, купаясь во взаимной любви, тепле и искренности. — Тебе и палочка не нужна…

— А он едва не своротил все равновесие миров, — сказал Огюст. Разбуженная им служанка уже несла нам кофе и приготовленные на скорую руку закуски. — Как там сказал Аврелий? Пусть подумает о своем поведении?

Мартин усмехнулся, а я вздохнула. Все-таки хорошо, что Андреа остался в живых. Мне не хотелось всю жизнь нести на себе клеймо убийцы, пусть это и было для того, чтоб спасти всех нас.

— А Инга? — вдруг встрепенулась я. — Что с ней? Чем все кончилось?

Огюст сунул руку в карман и извлек крошечный стеклянный шарик. В нем плавало что-то красное, и поначалу я испугалась, что какое-то заклинание уменьшило Ингу и погрузило в стекло, как Андреа. Но это оказались какие-то растрепанные нитки — просто нитки.

— Я применил заклинание Славы Болтливого Языка, — объяснил Мартин. — И Инга выложила мне все, что планировала сделать, а я записал ее рассказ в артефакт и передал в полицию. У Огюста копия — на всякий случай.

Вспомнив об Инге, я невольно почувствовала знобкую дрожь.

— И что теперь с ней будет? — спросила я. Мартин отпил кофе и произнес:

— Тюрьма, разумеется.

Я улыбнулась. Теперь можно действительно вздохнуть с облегчением — все мы наконец-то были в безопасности. Конечно, со временем обязательно появится кто-то, кто возненавидит Мартина. Неважно, за что — за талант, за богатство, за счастье. Но мы будем к этому готовы. Самое главное, что теперь мы вместе.

— И что же дальше? — спросила я. Мартин улыбнулся и крепче обнял меня за плечи.

— Ну, няня мне теперь не понадобится, — ответил он. — А вот любимая женщина — очень даже. Как там было в нянюшкиной сказке, братка? Пирком да за свадебку?

Огюст рассмеялся.

— Да, так и было! Ох, братка, представляю лица ревнителей наших сословных ценностей, когда они узнают, что ты женился на иномирянке!

Я вдруг растерялась. Мартин настолько ценит свое происхождение, он настолько горд и заносчив, что свадьба с иномирянкой, с бывшей рабыней, действительно не должна укладываться в его картину ценностей, и тот Мартин, который когда-то проснулся после двухлетнего сна в замке Цетше, и в мыслях не держал бы ничего похожего на свадьбу.

Но теперь он стал другим.

— Ну и что? — усмехнулся Мартин. — Цетше всегда выбирают свою судьбу сами, без оглядки на тех, кому хочется сунуть нос в чужую жизнь.

Он поднялся с дивана и неожиданно опустился на колени и взял меня за руки. Я ахнула, сердце забилось в груди, словно пойманная птица. Если раньше все разговоры о возможной свадьбе было только разговорами, то сейчас все стало всерьез. На мгновение мне стало легко и жутко, словно я стояла на вершине горы и смотрела вниз.

— Дора, — произнес Мартин, глядя мне в глаза. — Ты появилась рядом со мной в самые трудные минуты моей жизни. Я был не подарок, но ты поддерживала меня добротой и теплом своего сердца. Ты искренняя, верная, ты настоящая. В тебе есть свет. Я люблю тебя, иномирянка Дора, и хочу спросить, станешь ли ты моей женой?

Сердце пропустило удар. Я почувствовала, что сейчас расплачусь — слова Мартина затронули меня до глубины души. Казалось, я готова взлететь. Сейчас, в эту минуту, я наконец-то поняла, что все было не зря, и моя прежняя жизнь в старом мире была лишь ступенькой, лишь эпизодом на пути к счастью.

— Ты согласна? — улыбнулся Мартин. Я сжала его руки и ответила:

— Конечно! Конечно, я согласна!

* * *

Мы с Мартином поженились весной, когда всю страну укутало кружевом цветущих яблонь, а в мире не было ничего, кроме солнечного света, облаков и любви.

За это время Ингу успели осудить и отправить за решетку. Шумиха стояла страшная, журналисты ломились в зал суда, и не было такой газеты, которая не перемывала бы косточки Мартину Цетше. Докопались и до меня: разумеется, бывшая рабыня, которая вдруг стала невестой величайшего мага, стала главной новостью. Но вопреки всем ожиданиям и опасениям, большинство жителей столицы одобрили брак Мартина. Времена менялись, и держаться за сословные отличия было уже не нужно, Огюст оказался прав.

— Вы первопроходцы, — как-то сказала Адеола. — Вы оба открыты новому и однажды измените наш мир.

Может быть, и так, только нам с Мартином меньше всего хотелось что-то менять. Мартин возглавлял академию чародейства и волшебства, а осенью я собиралась поступить туда на первый курс. Во мне не было никакой магии, но на факультете травологии ее и не требовалось. Так и мы с Мартином станем ближе друг к другу, и я наконец-то получу образование.

День нашей свадьбы выдался настолько светлым и прозрачным, что я невольно сделала несколько танцевальных па — мне казалось, что невидимая сила поднимет меня в воздух и закружит над полом, как лепесток. Сегодня мы с Мартином станем мужем и женой — и это было настоящим чудом, не обещанным, а сбывшимся.

Потом пришло время свадебного платья. Белая ткань, окутавшая мое тело, была настолько легкой, словно платье было сшито из цветочных лепестков. Откуда мне знать, может, мастер собрал яблоневый цвет и соединил волшебством?

Потом зеркало, в которое я смотрела, вдруг пошло рябью, и в сверкающей глубине показались знакомые черты Аврелия. Он вынырнул из рамы и, спрыгнув на пол, протянул мне руку:

— Ну, доброе утро! — с улыбкой сказал он. — Пришел вас поздравить.

Я обняла его. Как же хорошо, когда друзья собираются вместе!

— Здорово, что ты пришел, — сказала я. — Я ужасно рада тебя видеть!

— А я-то! — рассмеялся Аврелий и, сняв со специальной подставки воздушную дымку фаты, протянул мне. — Наряжайся и пойдем. Твой посаженный отец тебя ждет, гости собрались, не стоит опаздывать!

Энцо, мой посаженный отец, ждал меня в гостиной. Глядя на него, седого, торжественного и взволнованного, я с искренним уважением и теплом сказала:

— Спасибо вам, господин Энцо. Огромное вам спасибо.

Он смутился и посмотрел на меня настолько растерянно и трогательно, что я почувствовала, как в носу защипало.

— За что же, Дора? — спросил он. — Я не сделал ничего особенного.

— Вы спасли меня из клетки, — сказала я. — Вы дали мне свободу. Вы мой настоящий друг, господин Энцо, и если я когда-нибудь смогу сделать для вас что-то хорошее, то…

— Ты замечательная девушка, Дора, — господин Энцо провел ладонью по лицу и добавил: — Я рад, что с Мартином будешь именно ты, а с тобой — именно Мартин. А теперь поедем, нас ждут.

Для венчания Мартин выбрал старинную церквушку на окраине, стоявшую в самом центре полудикого сада. Когда экипаж остановился возле ворот, и господин Энцо помог мне спуститься, то я на мгновение замерла — до чего же здесь было красиво! Золотистый шпиль застенчиво дотрагивался до синевы и облаков, церквушку окутывал яблоневый цвет — белый, розовый, нежный — и казалось, что это место не имеет никакого отношения к миру людей, оно было волшебным и запредельным. Аврелий оценивающе посмотрел по сторонам и заявил:

— Пожалуй, мне надо почаще вас навещать. Здесь красиво.

Народу в храме было немного: на венчание пригласили только близких друзей. Когда мы вошли под прохладные церковные своды, то на мгновение я растерялась. Неужели еще несколько шагов, и моя жизнь окончательно изменится?

Мартин стоял возле алтаря. Он смотрел на меня неотрывно, и в его взгляде была только любовь и счастье от того, как продолжается наша общая история. Появился священник, и, держа Мартина за руку, я думала о том, что все только начинается.

У нас еще будет множество приключений. Нас ждет долгая жизнь, наполненная самыми разными событиями. Но сейчас, стоя рядом с Мартином, я была уверена, что все будет хорошо. В воздухе плавал запах цветущих яблонь, наши друзья были рядом, и я никогда не чувствовала себя настолько счастливой.

После того, как церемония завершилась, и все мы пошли к выходу, Мартин вдруг поинтересовался:

— Чему ты так улыбаешься, госпожа Цетше?

«Госпожа Цетше…» — мысленно повторила я и ответила:

— Вспомнила, как попала сюда.

— И что же?

Я сжала его руку и ответила:

— Никогда бы не подумала, что моим счастливым билетом станет наживка работорговцев.

КОНЕЦ