Глава 39

Рада

Сегодня тридцать первое декабря, уже полдень. Солнце слепит, плавит лучами остатки снега, которые ручьями стекают по улицам – привычная для юга зима. Дома тепло и вкусно пахнет, только Никита ходит мрачнее тучи.

Вчера мы и слова за вечер друг другу не сказали: я обработала ему разбитую губу, мы молча поели, полежали, посмотрели сериал про шахматы и так же молча уснули. И вроде бы еще недавно сама дулась за эту папку, но не после всего. Да у меня сейчас сердце сжимается каждый раз, как смотрю на него! Что мне сделать, чтобы ему стало лучше?

Слышу, как Никита суетится на кухне, спускаюсь. Он режет салат к стейку. Шпионка Майя рассказала про его брата, теперь сомнений не было: Никита все знал.

– Позвал бы, я помогла, – говорю тихо, робею под взглядом.

Сначала резким, колючим, слегка затуманенным, а затем таким мягким, когда Никита понимает, что это я.

– Хочу, чтобы твои пальцы остались целы хотя бы до Нового года.

– Ты мне теперь все время будешь припоминать? – я смеюсь.

Он улыбается – это хороший знак?

Да я на днях задумалась, когда готовила, и чуть не резанула себе полруки по костяшкам. Никита вовремя выхватил нож и даже голос повысил, чтобы я ворон не считала.

– Может, хоть так станешь внимательнее.

– Мне не нравится ваш тон, сударь, – хмурюсь и кривлюсь в шутку.

Он снова поднимает на меня глаза – уже ехидные. На щеке появляется ямочка, она у него только с одной стороны. Мне внезапно хочется танцевать, потому что чувствую самую настоящую оттепель на душе, а Никита откладывает приборы и раскрывает руки.

– Иди ко мне.

Я не иду – лечу.

– Я скучала, – шепчу. – Очень-очень скучала.

Сейчас понимаю, что зря обижалась, зря теряла драгоценное время. Что он хотел как лучше, что дал мне выбор, которого у меня никогда не было. Я ведь и правда могу просто забыть обо всем, если не хочу думать. Ну а если не забыть, то просто забить.

Ладонь Никиты медленно спускается по спине, ныряет за край пижамы, и все мысли плавятся от обжигающих прикосновений. Остается место только ощущениям, чувствам, эмоциям. С губ легко срывается стон, который он тотчас подхватывает на лету. Рывком усаживает на стол, смотрит прямо в глаза, проникает под кожу.

Как мало времени прошло и как круто переменилась моя жизнь! Я вспоминаю себя ту, которой была всего пару месяцев назад, – озлобленную на весь мир, диковатую, безумно одинокую, с ножиком в рюкзаке, который, кстати говоря, исчез навсегда. Вспоминаю нас с Никитой, сидящих на понтоне у моря и таких далеких друг от друга. Вспоминаю реакцию на него: ведь с первого взгляда он действовал на меня необыкновенно, а я отчаянно сопротивлялась, не верила, что могу, что меня могут…

Вспоминаю, как судьба столкнула нас снова там, где меньше всего ждала, вспоминаю первую встречу с «танком», знакомство Никиты с Волком. Этот зараза сразу почувствовал, сразу увидел то, что мы, слепые, не заметили. Вспоминаю пьяного соседа и дурацкую батарею, а еще сантехника, которого теперь расцеловать готова за то, что напортачил. Надо будет ему хотя бы бутылку передать.

Я вспоминаю, каким холодным был Никита, его глаза-ледышки, которые теперь каждый раз дарят столько тепла. Вспоминаю, что боялась дотронуться до него, будто заморозит, как Эльза. Что лишний раз опасалась вздохнуть, когда поселилась у Горского, а сейчас мы с Волком носимся по этажам наперегонки, словно у себя дома.

Вы и так дома, – слышу в голове голос Никиты, который не устает это повторять.

Все пролетает перед глазами яркой вспышкой. Сейчас каждая мелочь проступает особенно явно. Никита смотрит на меня так выразительно, что может даже ничего не говорить вслух.

– Я знаю, – шепчу и тянусь к его губам.

Никита шипит, когда я задеваю небольшую ранку в уголке рта, а я все равно целую смело. Целую, как никогда бы не подумала, что смогу. Потому что он любит меня так же сильно, как я его. Все прочее остается далеко за пределами «нас». Я, больше не стесняясь, подставляю шею губам, выгибаю спину, откровенно наслаждаюсь происходящим. Теперь я не страшусь сказать «давай здесь», когда Никита собирается утащить меня в спальню. В его нетерпеливых движениях все равно сквозит нежность, в моих – только жажда.

Больше не хочу молчать с ним. Хочу говорить, кричать, любить!

Наши губы не расстаются ни на миг. Даже позже, когда спрыгиваю на пол и кошусь в сторону недорезанного салата. Все-таки успеваю перехватить нож на столе и продолжить готовку, потому как Никите вдруг звонят.

С недовольным вздохом отрывается от меня и отвечает. Он явно говорит с отцом, сомнений нет. Уходит в другую комнату, беседует долго, но вроде бы спокойным тоном. Это ведь хорошо? А когда возвращается, ставит на громкую связь.

– Мам, она тебя слышит.

– Наконец-то! И мне слово дали. Радочка, солнце мое, мы с папой ждем вас на Новый год! – чуть ли не запевает Татьяна.

– Мам, я сказал, что у нас другие планы.

– Да хорошо, хорошо! Но я жду вас в любое время! Мы, – выделяет, – мы ждем, да, дорогой?

Я слышу приглушенное бурчание на фоне, но оно незлое, скорее, забавное. Интересно, а что у нас за планы, о которых Никита упомянул?

– Ответь что-нибудь, – он тихо обращается ко мне.

– Д-да, конечно, – сбивчиво бормочу.

– Мам, мы приедем, как сможем. У Рады работа.

– Бедная девочка моя! Береги ее, сынок. Мы с папой очень благодарны тебе, Рада. Ты – настоящая героиня.

– Что вы, я ничего не сделала, – пытаюсь оправдаться.

– Еще и скромная. Никки, смотри мне!

Никки лишь закатывает глаза. А тут и Волк голос подает.

– И второму блюстителю порядка передавайте привет. Пока, хорошие мои, с наступающим вас.

– Что это было? – спрашиваю у Никиты, смущенная до макушки.

– Это была заслуженная похвала. На самом деле, отец тоже передавал слова благодарности, но ты же знаешь его. Он искренне сожалеет, что тогда…

– Никит, забудь. Все ошибаются.

Мы молчим некоторое время, стоя в обнимку.

– Расскажешь мне? – начинаю издалека и очень осторожно.

– Да, только для начала поедим, – отвечает Никита просто, хотя я знаю, что разговор будет не из легких.

Но вместе мы справимся. Это ли не настоящее чудо? То, что мы есть друг у друга. И почему я считала, что чудес не бывает?

Когда он выдает все без остатка, я не знаю, что сказать. Да и вряд ли тут нужны какие-то слова. Лишь прижимаюсь к нему со спины крепко. Сложно это и очень больно, наверное, – узнать о предательстве, казалось бы, близких людей. Но я рада, что все стало явным сейчас, хуже было бы, если не всплыло. Или всплыло, но слишком поздно.

После долгой беседы чувствую себя измотанной, представляю, каково Никите. Но мне приятно, что его мама меня по итогу так тепло приняла, а отец… он имеет право думать что угодно, главное, как считает мой любимый мужчина. Который, кстати, сообщает, что встречать Новый год мы пойдем к Максу и Майе. Я только за. Достаю из сушилки теплый спортивный костюм, когда по видео звонит подруга. Ее крайне возмущает мой внешний вид, она, оказывается, вечеринку готовит и даже Клео принарядила.

– Я же Горынычу твоему говорила!

– Наверное, забыл, – отвечаю сквозь смех, снова услышав, как она называет Никиту. – Платье в стирке, помятое, я его не надену. Переживешь, если так буду?

– Ой, ладно, только приходи! Подберу тебе что-нибудь.

А после я нахожу в спальне коробку. Подозрительную, с огромным бантом. Медленно разворачиваю ее, а там… красное безумство.

– Никита! – кричу так, что он забегает и в ужасе озирается по сторонам.

– Что случилось? – Замечает платье на постели и выдыхает. – Примерь, должно подойти.

– Но…

– Сделай это для меня. Уверен, ты в нем будешь невероятна. Хотя и без него тоже.

Никита посылает недвусмысленные сигналы, от которых щекочет в животе. Улыбается загадочно, но все-таки выходит из комнаты. Правильно, иначе мы точно опоздаем. Или…

– Под кроватью еще туфли, – бросает уже за дверью и сбегает раньше, чем я успеваю возразить.

В девять мы пьем шампанское у друзей. В воздухе витает самое настоящее волшебство. Я теряюсь в моменте. Повсюду развешаны гирлянды, в углу красуется наряженная елка – сразу видно, что Майя парадом заправляла. Клео и Волк лежат рядышком с диваном. Макс мешает коктейли с сиропом, от которых, вполне возможно, я отключусь еще до обращения президента. Никита где-то бродит – бородач говорит, вроде салютом занимается.

Чуть позже на столе появляется кальян, из колонок по залу растекается приятная музыка. Во время боя курантов бенгальские огни покалывают руки, а после небо во дворе украшают красивые фейерверки. Мы дурачимся и веселимся, и эта невероятная ночь длится бесконечно. Хотя потом окажется, что мы уснули, когда не было и часа.

Просыпаюсь я от того, что меня, закутанную в одеяло, несут на руках. Домой.

А утром я впервые в жизни погибаю от похмелья. Никита потешается надо мной: не знал, он, мол, что нынче кто-то от двух бокалов умирает. Но я же помню, что было больше. Пока Майя втихаря курила на заднем дворе, я выпивала, чтобы чем-то занять себя. Ведь тысячу лет сигареты не трогала и не хотела начинать снова. Вряд ли Никите было бы приятно целовать меня. А целовал он так безумно много.

Днем после спасительного бульона по рецепту самого Горского я медленно оживаю. Никита напоминает, что на днях нужно будет заехать к родителям, потому что мама его атакует. А вечером мы выбираемся в город, чтобы поужинать вчетвером. Впервые без Волка и Клео, которых оставляем на страже порядка. Надеюсь, они не разнесут нам весь дом.

Правда, в ресторане что-то путают с бронью, и в результате мы оказываемся без столика. Парни начинают спорить с администратором, но мы с Майей просто предлагаем поехать в другое место. Вызываем такси и выходим на воздух не в силах переспорить ребят. Болтаем с ней, когда внезапно что-то происходит. Майя резко выглядывает из-за моего плеча, срывается с места и несется через дорогу сломя голову. Машины только и успевают сигналить.

– Куда она? – У Макса глаза по пять копеек.

– Не знаю, – отвечаю растерянно.

Бегу следом за ней – все бежим.

Я издалека замечаю потасовку, вижу, как Майя летит прямо на парней, что толкаются, кричат на всю улицу. Когда одного из них в яркой куртке валят на землю и несколько раз припечатывают ногами, она завывает сиреной.

– А ну пошли отсюда! Во-он!

Подруга ураганом сметает хулиганов, кидается к лежащему мальчишке, в котором я узнаю Богдана. Шпана порывается подойти, но тут уже мы все наготове.

– Что за хрень? – орет Максим.

Суета вокруг, озирающиеся прохожие, крики про полицию – все это заставляет толпу редеть. Парни бросаются врассыпную.

– Ты запомнил? – доносится уже издалека. – Запомнил, урод? С тебя спросят до копейки!

Я приседаю рядом. Майя ревет навзрыд, глядя на разбитой лицо брата – губа в крови, нос раздуло, еще и щека красная, потом обязательно посинеет. Богдан, кряхтя, садится, плюет на асфальт, уворачивается от рук.

– Да что ты привязалась! – рычит тот на Майю, которая стоит на коленках в грязи.

– Во что ты опять влез, а? – голос подруги срывается, но звучит свирепо.

Я пытаюсь успокоить ее, обнимаю за плечи и киваю Максу заняться девушкой. Сама смотрю на Богдана и протягиваю бумажные платки из кармана, чтобы хоть лицо вытер.

– Уведи ее, – шепчет он вдруг.

В его глазах никакой злости, только отчаяние.

– Уведи ее, пока они не вернулись, пусть не лезет. Нельзя, чтобы ее видели рядом со мной, Рад.

Он пытается встать, стонет от боли. Никита протягивает ладонь, тот хватает, чтобы подняться.

– Пожалуйста, – просит, а затем выкидывает на дорогу салфетку и сам, прихрамывая, уходит восвояси.

– Богдан! – кричит Майя.

– Все у него в порядке, Май, пошли.

Утягиваю за руку в сторону такси. Мы все поглядываем друг на друга: странные, смешанные ощущения на душе. В машине, пока Майя витает в мыслях, я вытираю ей коленки, как маленькому ребенку. Настроение после встречи с ее братом неумолимо меняется, но спустя полчаса в теплом кафе с кружкой глинтвейна она наконец расслабляется. Даже улыбается, хоть и дергается на телефон.

Макс целует ее в макушку и предлагает позже заглянуть в кино. Я не против, Никита тоже. В итоге мы идем на милую комедию про любовь в Новый год.

– Я вот чувствовала же, что его рисовки в дорогих шмотках добром не кончатся, – в середине фильма все-таки шепчет Майя.

– Слушай, – задаю вопрос, который зрел в голове все это время, – почему ты не оставишь его в покое? Пусть живет своей жизнью, если не хочет нормально общаться. Зачем тебе счастье такое?

Думаю, услышу возмущенные возгласы, но нет.

– Как я могу? – с искренним изумлением отвечает она. – Он – мой брат, моя кровь.

Моя кровь.

Эта мысль не дает мне покоя еще долго. Я даже с трудом улавливаю финал. А по приезде домой и вовсе тону в думах. Может, отчасти поэтому впервые решаю для себя, что открою папку, где хранятся тайны моего прошлого. Завтра обязательно открою.