Глава 33

С просторного балкона расположившегося на двадцатом этаже ресторана открывался вполне приятный вид на исторический центр Москвы. Вечерние огни, ослепительные и несчетные, умели произвести впечатление на неподготовленного созерцателя, но Дениса уже давно было не удивить. Другой бы на его месте любовался, он же вспоминал, что при свете дня в картине, представшей перед его глазами, нет ничего интересного.

Встреча курса длилась уже пару часов. Денис, почувствовав, что ему критически необходимо побыть в одиночестве, выбрался на балкон и к своему удовольствию нашел его совершенно пустым. Расставленные по периметру столики уже не пользовались спросом у гостей: если дни еще радовали теплом, то сентябрьские вечера были бескомпромиссно холодны.

Поежившись: костюм годился только на короткие побежки от пункта назначения к машине и обратно, — Денис медленно поднял к губам стакан и сделал глоток. Виски обжигающе растекся по горлу, на короткое мгновение вызывая в груди желанное тепло.

Почти рассеявшийся туман, что окутывал мозг, крепчал с каждым глотком. Чего Денис и добивался, несмотря на собственные недавние намерения протрезветь: сегодня он уже выпил больше обычного. Стремился заглушить обнаружившуюся внутри него мучительную, выкручивающую нервы неудовлетворенность. Прежде всего душевную. Но та росла и росла, не внимая его попыткам утихомирить запустившийся самостоятельно процесс размышлений. Обо всем.

Денис чувствовал себя уставшим. До изнеможения вымотанным. Наверное, вопреки его убежденности, даже его рабочий ресурс не был вечным. Силы кончились разом: и физические, и моральные. Всякий быстрый взгляд на собственную жизнь — с теми обстоятельствами и перспективами, что имелись у него на данный момент, — порождал ощущение тяжеленного, неподъемного груза отчаяния в груди. Денис отмахивался. Днями, неделями. Быть может, уже безотчетно, он отмахивался и прежде: месяцами и годами.

Сегодняшний день и в особенности вечер выполнили роль катализатора. Последней капли в переполненной чаше.

Пока бывшие сокурсники и сокурсники с разной степенью откровенности и честности вываливали друг на друга подробности собственных жизней, Денис из становившихся с каждым часом громче речей выхватывал отдельные пункты.

Семья. Дети. Путешествия. Спорт. Друзья. Хобби. Искусство. Наука.

Планы, планы, планы.

Пункты — те самые, что когда-то мысленно расписывал для себя он. На будущие пять, десять, пятнадцать и даже двадцать лет.

Раньше у Дениса тоже были планы. Цели. Надежды.

В октябре ему стукнет тридцать шесть. В лучшем случае он отходил по Земле половину жизни, в худшем — большую ее часть. И вокруг него и рядом с ним не осталось никого и ничего.

Он ведь семью хотел. Детей. Дом в пригороде.

Путешествовать чаще хотел. Летать в Европу раз в несколько месяцев. Забираться куда-нибудь подальше каждые полгода.

Диссертацию докторскую в сорок пять собирался защитить. Больше преподавать, меньше работать грудью на амбразуру, когда появятся дети. Через пару лет после свадьбы. Они так планировали. С Катей.

Денис усмехнулся и осушил стакан до дна. Если бы, если бы их общие планы остались общими, если бы они сбылись… Их ребенку сейчас было бы года три. Они бы уже купили и ремонтировали дом где-нибудь неподалеку от Катиных родителей. Долгосрочное планирование, пора признать, совсем не его, Дениса, конек.

Пять с половиной лет спустя он один. И даже начать заново у него ни черта не вышло.

После развода с Леной минула три месяца, но день ото дня Денис лишь сильнее поражался тому, как ловко он умудрился себя однажды одурачить. Каким глубоким и убедительным был самообман. Словно кома. Словно наркоз. Так поверить в то, что все в порядке, несмотря на лихорадившее его душу отчаяние, мог только человек, оказавшийся у края пропасти. Теперь Денис это понимал.

В полном мраке он встретил Лену — чистый, исцеляющий свет. И он пошел за ней. Нарыл в себе что-то, какой-то последний, критический запал жажды к жизни, к новой любви — назло Кате, назло себе. Действовал, конечно, неосознанно, — на инстинкте самосохранения.

Это сейчас Денис спокойно и объективно препарировал собственные мотивации. Тогда заниматься самокопанием на подобной глубине стало опасно. Был единственный путь: не задумываться, а делать. Потому что надежды в то время он лишился совершенно. И он выдумал себе надежду. И Лена стала ее воплощением.

Денис был бы счастлив обнаружить, что надежда оправдалась. Осознать, что он целиком и полностью принадлежит одной женщине, и эта женщина Лена. Что все его мысли и чувства только с ней. Он хотел бы отдать ей любовь той же природы, что она отдавала ему, но он не мог. Какую бы благодарность он ни испытывал, какой бы силы ни довлела над ним вина, какой бы ни была степень понимания собственной подлости, пусть и ненамеренной, и глубины чувств Лены, он ничего не мог с собой поделать.

Никто еще не научился вызывать в себе любовь. Не привязанность, не симпатию, не привычку, а любовь — безусловную и всеохватывающую, пропитывающую всего человека от макушки до ног.

Ту самую, у которой, сколько не рационализируй, все равно есть секретный, неизвестный никому на свете элемент.

У Дениса не было рационального объяснения его любви к Кате. Эта любовь просто была. Как случилась однажды на четвертом курсе, так и жила в нем, несмотря на все его попытки от нее избавиться. Будь он верующим человеком, ссылался бы на божественный промысел. Участь атеиста была печальнее — жить с вопросами и не знать ответов.

Он даже на этом балконе очутился только потому, что не мог и дальше выносить непонятных Катиных взглядов, ее близость, что не давала ему покоя в течение всего дня. В университете Денис, придя из курилки в зал, вдруг сразу заметил Катю, тоже возвращающуюся откуда-то на ее место на семь рядов ниже его. Он наблюдал за ней украдкой, забыв про сцену, про повод собственного появления в этих стенах, и понимал одно: не прошло. Ничего у него не прошло.

Позднее, когда все вновь очутились в холле, Денис пару раз непроизвольно оглядывался назад и замечал, как резко Катя отворачивается в противоположную сторону. Она смотрела на него. Смотрела.

В ресторане она поначалу таилась, и ее короткие несмелые взоры долетали до него лишь искрами из-под ресниц. Однако Катя все чаще и чаще бросала взгляды в его сторону: неясные, словно бы изучающие что-то и в ней самой, и в нем. Задумчиво-смиряющиеся. Тоскливые. Денис не мог их выдержать. Они растравливали в нем что-то. Мутное, запрятанное подальше, самоубийственное.

За его спиной короткой волной в пару секунд на балкон взлетели звуки зала: музыка, разговоры, звон бокалов. Денис обернулся. У закрывающейся двери стояла Катя.

— Денис, — произнесла она тихо вместо приветствия.

— Катя, — он ответил ей тем же. Нарушая все данные себе обещания, пялился на нее, изучая с головы до ног. Залипал практически. Этим вечером она была особенно красивой. Соблазнительной до затмения мыслей в голове.

Раньше бы Денис решил, что весь ее образ создан с расчетом на него: распущенные, дикие кудри золотистых волос, изумрудного цвета шелковое платье, высоченные, пугающе тонкие каблуки, макияж, названия которому он не знал, но который не забыл с прошлых времен, делающий Катины глаза небесно-голубыми, а губы совсем уж порочными, — все как будто усиливало ее и без того всегда сшибающую с ног красоту.

Денис сглотнул и отвел взгляд в сторону. Не хватало еще совсем потерять способность разумно мыслить. Сейчас он очень жалел о каждом выпитом сегодня бокале виске: опьянение вдруг ударило в голову и тело.

Катя тем временем прошла от двери прямо к нему и встала рядом. Слишком близко. Он мог чувствовать аромат ее духов. Ее аромат. Родной и знакомый. Зажигающий кровь в венах.

— Ты не замерз? — Ее вопрос вытащил Дениса из тяжелых и опасных наполовину фантазий, наполовину намерений.

Он машинально покачал головой.

Краем глаза Денис зацепился вдруг за обнаженные руки, вновь заметил довольно открытый вырез на груди, тонкие ключицы, белоснежную кожу, успевшую покрыться мурашками, — те и привели его в сознание.

— Ты сама уже замерзла. Возвращайся в зал, — сказал он тут же, надеясь, что она и правда уйдет, избавит его от этой пытки уединением.

Катя, конечно же, его не послушала.

— Нет-нет, я недолго подышу. Все нормально.

Денис ей не поверил. Пока она еще договаривала, стянул с себя пиджак и протянул ей, накидывать сам не рискнул.

Удивительно, но пиджак Катя взяла без возражений. Надела как положено, застегнула на все пуговицы. В пиджаке она утонула: рукава закрывали ладони и наполовину пальцы, полы, наверное, можно было и еще на раз обернуть вокруг нее. Денис же словно гештальт закрыл, укутав Катю в свою одежду.

Не замерзла она, как же.

В его пиджаке Катя стала еще прекраснее и еще желаннее. Денису пришлось на миг зажмуриться от прокатившейся по телу волны жара.

— Теперь нехолодно? — спросил он, только бы разбить гипнотизирующее молчание.

— Нет, спасибо. — Катя вновь смотрела на него. Пристально и внимательно. Серьезно. — Как ты себя чувствуешь, все хорошо? — Она сделала к нему еще один шаг, хотя, казалось, ближе уже просто некуда. Тем не менее Денис с места не сдвинулся.

— Все хорошо, — повторил он за ней следом. Теперь он тоже скользил взглядом по ее лицу. Если можно ей, то и ему тоже. — Скоро перестану пугать судей своим видом, — пошутил он, якобы огорченный возвращением нормального цвета кожных покровов.

Катя улыбнулась с укоризной. Медленно, наверняка предоставляя Денису возможность ее остановить, подняла к его лицу руку. Ее ладонь осторожно легла на его щеку и замерла. Денис тоже застыл.

По телу, надежному скрытому тканью рубашки и брюк, поползли мурашки — не от холода, конечно. Будь сейчас зима и мороз в тридцать градусов, Денис все равно пылал бы, как печка.

Катина ладонь чуть двинулась, прошлась ласковым касанием по коже лица и немного шеи, и вновь замерла. У Дениса же все внутри переворачивалось. От одного простого тактильного контакта.

Трепет, оглушительная, рвущаяся изнутри тоска.

Подскочивший пульс. Пересохшее горло.

То ли иглами, то ли царапаньем заворочавшаяся во всем его теле жажда.

Денис попытался отстраниться. Он пьян. Катя тоже пьяна: он видел, сколько шампанского она выпила. Видел и сейчас: покрасневшие щеки, расфокусированный взгляд, расширившиеся, утягивающие за собой зрачки.

Катя потянулась за ним. Ее вторая рука легла ему на плечо, первая скользнула в волосы. Денис шумно выдохнул. Едва ли не в ее губы.

— Катя… что ты творишь?

Она растеряно моргнула. Посмотрела ему в глаза, затем — на губы, и так и прошептала:

— Я… сама не знаю…

— Прекращай, — произнес он из последних сил. Одно движение. Всего лишь наклон головы. И случится поцелуй. — Ты пожалеешь завтра.

Катя не изменила их позы, но хотя бы перестала двигаться. Денис не мог сказать, что это сильно ему помогло. Он чувствовал каждый миллиметр ее кожи, соприкасавшийся с его.

— А ты?

— Что я? — переспросил он хрипло, едва ли понимая, о чем они говорят.

— Ты пожалеешь?

— Катя…

Она зажмурилась. Обессиленно прижалась к нему всем телом в поиске опоры и зашептала куда-то в воротник, щекоча кожу шеи своим дыханием:

— Я не могу, Денис. Я… — Она вздохнула. — Меня словно волоком к тебе тащит, ты понимаешь? Против разума, против памяти, против… — Голос ее сорвался, словно оставшаяся неназванной причина давалась ей слишком болезненно. — Ты рядом, и я… — Катя будто опомнилась. — Прости. Тебе не нужно…

Глухой, мрачный смешок Дениса перебил ее неловкий речитатив извинений.

— Ты думаешь, мне пофиг? Я с ума схожу, Кать. Потому что ты везде. Все время. У меня в голове. Перед глазами. В… — Он оборвал себя. — И сейчас ты здесь, я могу держать тебя, касаться тебя, целовать тебя. Чувствовать тебя. — Катя чуть сдвинулась, откинула голову назад, встречаясь с ним взглядом. Денис склонился к ее лицу, пристально, до самой последней отчаянной глубины всматриваясь в ее глаза. — Ты даже пахнешь все так же, ты знаешь? И все, чего я хочу: послать все к черту и уйти с тобой. Сию же секунду. — Он крепче сжал ладони на ее плечах: удерживая то ли ее, то ли себя. — Но этого не будет.

— Что?.. — Катя спросила на выдохе. — Почему?

— Потому что когда ты уйдешь снова…

— Денис…

— Нет… — Он яростно покачал головой. Выпустил Катю из своих рук, физически чувствуя, как что-то в нем рвется с ускользающим из-под его ладоней ощущением ее тепла. — Нет, Катя. Я не вывезу это во второй раз.