Глава 19

Лихорадочно застегивая платье, за ним следом, все так же босиком, чтобы догнать и впиться обеими руками, обхватить насильно, сдавить так, чтоб самой стало больно.

– Не тронь их. Никто не виноват. Понимаешь? Никто! Тебя искали!

Остановился, позволяя мне висеть на себе и удерживать.

– Марко…Он перевернул весь Китай. Я видела эти отчеты по каждому из городов. И ни в одном…понимаешь, ни в одном. Ни следа, ни зацепки. Что тебе нужно? Чего ты хочешь, чтобы остановиться?

Стоит каменный, заледеневший. И молчит. Будь он проклят – МОЛЧИТ!

– Пятнадцать лет прошло. У всех своя жизнь. Никто не знал, что ты сидел! Никто! Я…я осталась там валяться раненая, под стенами какого-то храма, или где ты там меня бросил!

Я почувствовала, как он усмехнулся, не услышала, не увидела, а почувствовала.

– Бросил…то ли…черт, я никогда не считал тебя глупой, никогда не думал, что твои мозги размером с куриное яйцо. Бросил?

Развернулся и с такой силой тряхнул меня, что перед глазами замельтешили крапинки.

– Бросил, мать твою? Тот, кто два долбаных года искал тебя в каждом вонючем углу Италии? Тот, кто из-за тебя имеет личное кладбище врагов и прямую дорогу в ад… Тот, кто венчался с тобой несмотря на то, что твой конченый отец уничтожил мою мачеху, нерождённого ребенка, оставил инвалидом отца и брата? Тот, кто… – он смотрел мне в глаза, задыхаясь от ярости, – кто нес на руках твою умирающую мать и спрашивал ее снова и снова. ПОЧЕМУ ВЫ ОБЕ НЕ УЕХАЛИ, КОГДА Я ПРИГОТОВИЛ ДЛЯ ВАС ВСЕЕЕ…ВСЕ – ПАСПОРТА, САМОЛЕТ, ДОМ?

– Что? Что спрашивал? – у меня дрожали ноги, и, казалось, я сейчас упаду, но он держал настолько крепко, что, даже если я стала бы весить тонну, его скрюченные пальцы не разжались бы.

– Ничего! Ни одно мое слово никогда не значило НИЧЕГО! – проревел мне в лицо. – Поэтому и не было произнесено! Доказывать, оправдываться. Зачем? Ты привыкла меня ненавидеть! Ты привыкла видеть во мне животное, тварь, ублюдка и подонка! И знаешь…мне не хотелось униженно убеждать тебя в обратном. Мне было насрать! Я был рядом с тобой, и плевать…плевать, кем именно ты меня считаешь. Главное, ты была моей! Была здесь ключевое слово!

– Что…что ты спрашивал у моей матери? – не сводя обезумевшего взгляда с его глаз. – Умоляю, скажи мне! Что ты у нее спрашивал?

– Этот разговор был бы актуален пятнадцать лет назад, а не сейчас!

Постепенно разжимая пальцы, отдаляясь, отрывая от моего сердца снова по куску.

– Нет! Нетнетнет! Сейчас! Скажи…скажи мне…

– Ты не заслужила, чтобы я что-то тебе говорил. Ты ничего от меня не заслужила кроме презрения, но я никогда не мог тебя презирать, как бы сильно этого не хотел. Радуйся, змея. Твой яд, когда ты ужалила меня прямо в сердце, был смертельным!

Его лицо очень близко, оно бледное, если можно рассмотреть бледность сквозь его привычную смуглость, и глаза сухо блестят ненавистью. Нет, даже не ненавистью. Не знаю, что именно там живет. Там какая-то адская смесь преисподней, вся ее темнота поднялась с глубин и хочет меня поглотить.

– Это моя мать! Я хочу знать о ней…хочу, скажи….как?

– Услышь меня! Разве дело сейчас в ней? Ты…ты на каком-то своем свете, на своей долбаной планете ненависти, на своем небоскребе презрения. И тебе хорошо там. Ты вершишь суды, выносишь приговоры, раздумываешь о прощении и поощрениях, бонусах в виде своего тела, а я лишь тот, кто всегда, бл*дь, всегда в обвиняемых.

Он говорил мне это впервые, и я не знала, что сказать в ответ. Меня трясло, я дрожала всем телом, я не понимала, что именно сейчас происходит, но оно происходило. Где-то в каком-то месте я что-то упустила. И я почему-то остро ощущала его боль. Впервые она меня не радовала, а приносила ответные страдания, как будто нас нанизало на один вертел и сжигало живьем.

– Ты…ты был там! Я видела тебя с оружием в руках! Я же видела тебя!

– Ты видела, как я стрелял?

Слезы катятся по щекам, и я вспоминаю тот день. Вспоминаю себя, стоящую возле роскошного торта напротив отца, вспоминаю маму в персиковом платье с распущенными до плеч каштановыми волосами, так похожую на молодую Жаклин Кеннеди, в таком же маленьком беретике, вспоминаю своего омерзительного жениха, который через минуту упадет у моих ног и испустит дух… и вспоминаю как отец, раскинув руки, упал на торт. И как я обернулась и увидела Сальваторе, а за его спиной Джино опустил руку с дымящимся пистолетом.

Один раз опустил, еще один и еще, и еще…на повторе у меня в голове. Как будто выплыл кадром из тумана. Тем кадром, который я никогда не пыталась рассмотреть. Тем кадром, который меня не волновал после того, как глаза увидели лишь единственного человека и вынесли ему приговор – Сальваторе. Джино убил моего отца, и он же стрелял в мою мать… Это сделал Джино, а не Сальва.

У меня подогнулись ноги, но меня больше никто не держал, и я с трудом устояла, чувствуя, как земля начинает медленно вращаться.

– Видела? Отвечай?!

Отрицательно качнула головой и попыталась удержаться за его руки, но он отпустил меня шататься в траве саму и смотреть на него сквозь марево слез и воспоминаний.

– Ты…ты убил всю..всю свадьбу…убил моего жениха.

– Убил шайку, которая сотрудничала когда-то с твоим отцом, а твоя тетка шпионила для него, создавая иллюзию, что они давно в ссоре, а на самом деле трахалась с ним и злилась, что он никак не бросит твою мать и не уйдет к ней! За спиной капо маленькая шайка плебеев перепродавала наркотики, шайка террористов, чьи воины-смертники подрывали вместе с собой заказанных членов Семьи. Или ты действительно думала, что в той религиозной общинке жили невинные овечки? В церкви, где ты собралась обвенчаться, за алтарем, под досками в полу был спрятан целый арсенал оружия, которое поставлялось тем, кто против нашего режима. Твоя свадьба стала прекрасным поводом собрать их всех вместе и отправить на тот свет. Я пощадил священника и того лошка, за которого ты собралась выйти. Потому что он не принимал участия в делишках своей семейки! Я даже оплатил ему операцию. Хочешь? Могу устроить вам свидание!

Тяжело дыша, смотрела ему в глаза и не чувствовала ног, не чувствовала пальцев рук. Я пока что не поняла и не осознала ни одно из его слов. Они просто как пули решетили меня, пробивали насквозь, и я захлебывалась в собственной крови и ничего не могла сделать.

– Ты…ты ни разу не дал о себе знать за эти годы! Ни разу!

– Меня похоронили заживо, а с того света посылать телеграммы затруднительно… да и ты в них не нуждалась. ВЫ с Марко прекрасно себя чувствовали, вышвырнув меня из своей жизни!

– Нет! Это не правда!

– Правда! Это долбаная, вонючая правда! Вы с моим, сука, братом еб*лись спустя месяц после моего исчезновения, а через полгода ты вышла за него. В твоем теле еще не высохла моя сперма, а ты легла под него.

– А надо было ждать тебя пятнадцать лет неизвестно откуда!

– Сука! Удавлю!

Глядя исподлобья, надвинулся на меня.

– Ударь! Ты столько раз хотел! Ударь!

– У меня есть принципы… я никогда не подниму руку на мать моего сына!

– Он не…

Закрыл мне рот, больно, сильно, так, что я тихо охнула.

– Тсссс…замолчи, иначе я тебе поверю, и ты пожалеешь об этом. Так сильно пожалеешь, что будешь ползать у меня в ногах и умолять передумать, но будет поздно.

Убрал ладонь и приложил палец к моим губам, и продолжил уже тише и обманчиво спокойнее.

– Ты…маленькая, убогая шлюшка, которая позволила моему брату долбить тебя, когда в тебе был мой ребенок! Когда знала, что мой брат сделал, ты все равно стала его женой! Ты – самое паршивое существо, какое я когда-либо встречал в этой жизни, и знаешь, что самое мерзкое… я настолько низко пал, что не могу тебя даже удавить.

– Сальватореееее! – голос моего мужа заставил нас обоих встрепенуться и обернуться в сторону дома. Паук расхохотался, упираясь руками в колени. Он буквально заходился от хохота.

– А вот и муженёк. Собственной персоной. Не дождался тебя дома. Сейчас будем наблюдать семейную сцену.

– Сальва! Сальваааа!

Марко шел к нам быстрым шагом, чуть спотыкаясь. Он был чем-то напуган или сильно обеспокоен. Трость в его руке нервно гуляла, и он опять волочил ногу.

– Этот ублюдок, этот конченый сукин сын…он выкупил все! Слышишь? Он каким-то долбаным образом узнал и выкупил…всеееее! Я без денег! Я без гроша, я…в заднице, брат! Я в такой глубокой заднице! Мартелли потеряли абсолютно ВСЕ СОСТОЯНИЕ!

И вдруг заметил меня в полурасстёгнутом платье, с растрепанными волосами, стоящую почти за спиной Сальваторе.

– Что…что она здесь делает?

– Как что? – смеясь ответил Сальваторе. – Она пришла в гости, побеседовать со мной. Да, невестка?

– Ты что упала в реку?! Иди в дом, потом поговорим! – и повернулся к Сальваторе, сейчас почему-то я волновала его меньше всего, а он…он совершенно не волновал меня и даже раздражал своим появлением. – Ты слышишь, что я тебе говорю? Чжичжу скупил все, что я выставил в залог! ВСЕ СКУПИЛ! Он узнал… и предложил больше… меня просто слили этому уроду. Гребаные ростовщики меня тупо слили! Это конец, Сальва! Казна пуста! Я…я мне нечего туда положить… я без копейки. У меня один доллар на валютном счету и…

– И двадцать восемь центов, если быть точным. За эти деньги ты сможешь купить коробок спичек и прилюдно себя сжечь. Позволь тебе представиться, я до сих пор этого не сделал – Винченцо, он же Чжичжу, он же Паук в переводе с китайского. Он же я – Сальваторе ди Мартелли. Так что нет, Мартелли не потеряли все. Все потерял ты…а точнее, вот-вот потеряешь.

Марко стоит напротив Сальвы и постепенно становится не просто белым, он приобретает цвет мела. Его губы синеют, как у мертвеца. Как, наверное, и мои.

По мере того, как Сальваторе говорил, у его брата подгибались колени. Я видела, как они дрожат. Как трясутся его руки, и дергается непослушный седоватый чуб.

Это были минуты, когда я в последний раз испытывала и жалость, жалость и презрение одновременно, я даже не подозревала в тот момент, насколько моя интуиция правильно реагирует на происходящее, а червяк сомнений в Марко гложет изнутри и выворачивает душу, но как же не хочется ему верить. Все внутри горело, как после раскалённого железа, как будто я глотнула с самого жерла вулкана.

Я стояла и смотрела только на Сальву, а он выпрямился и сложил руки за спиной. Возвысился надо мной и над моим мужем, как скала, и давил одним своим видом, своим взглядом из-под косматых бровей, своими стиснутыми челюстями. Как будто его взгляд мог душить, как удавка.

– Ты? – переспросил Марко. – Ты и есть этот проклятый Чжичжу? Да? Это…все тыыыыы!

– Я и есть этот проклятый, даааа, это все я… Как ты и есть тот самый проклятый ублюдок, который запер меня в китайской тюрьме, как ты и есть тот долбаный моральный урод, который заплатил кучу бабла, чтобы меня подстрелили на площади, чтобы приехала полиция и нашла в карманах раненого старшего брата наркоту. – с каждым словом он наступал на Марко, а тот пятился назад с перекошенным лицом, а я стояла и лишь отрицательно качала головой. Я вросла в землю. В крутящуюся под ногами землю, которая раскачивалась с такой силой, что меня начинало тошнить. А от боли ломило каждую кость, каждую клеточку моего тела сводило от адской боли и не отпускало ни на секунду. Никогда в моей жизни мне еще не было настолько больно.

– И ты знал, что мне грозит за наркотики. Ты все рассчитал. Рассчитал, что меня расстреляют или повесят, а ты…ты, бл*дь, увезешь мою женщину, станешь на мое место и заберешь все, что принадлежит мне!

– НЕТ! – заорала так, что запекло горло и заложило уши, колени подогнулись, и я упала, упираясь на руки и чувствуя, что больше не смогу подняться.

– Да! Дааааа! Мать твою, тысячу раз да! Вы…вы оба похоронили меня там. Вы оба предали меня.

Повернулся ко мне и сделал несколько шагов теперь уже в мою сторону. Нет, не наклонился, не поднял меня с земли, а стал рядом, как палач, как инквизитор, который занес надо мной топор и вот-вот опустит на шею.

– Что такое, моя неверная венчаная жена…А? Он разве не сказал тебе, что оставил меня там умирать, что приговорил меня к смерти? Не сказал…мой трусливый и жалкий братец? Ему яиц не хватило признаться? Что не умаляет твоей вины, Юля! Моя долбаная шлюха-жена Юлия.

И швырнул мне в лицо какие-то бумаги. Они неприятно резанули щеки и рассыпались веером вокруг.

– Сотни копий. Я сделал для тебя целую сотню этих копий. Даже здесь он обвел тебя вокруг пальца. Вот оно настоящее свидетельство о венчании. Копия, которая сохранилась в Храме, где ты давала клятву быть моей вечно. Да…запись о венчании вносится в две книги на случай пожара или наводнения. Ты велел одну из них уничтожить, но не знал о существовании второй. Так вот на этой записи, Юлия, стоит твое имя и мое. И на ней ты все еще принадлежишь мне, двоемужница, которую сотню лет назад замуровали бы заживо за разврат и измену.

Дрожащими пальцами подняла одну из бумаг и поднесла к лицу, но рассмотреть не могла. У меня все расплывалось перед глазами. Я ослепла. Я ничего перед собой не видела. Мне хотелось, чтоб он замолчал, и одновременно хотелось, чтобы никогда не прекращал говорить.

– Но как приятно было убедиться, что Сальваторе ди Мартелли подонок и мразота, правда? Получить подтверждение своему ощущению. Своим мыслям о нем. Об этом Пауке. Убедиться в который раз, что он тварь и недостоин любви святой мученицы Юлии, отданной ему на заклание. Зато как избавилась от него и стала счастлива. Обрадовалась, когда он исчез, и можно теперь окрутить его брата. Да?

Он все же склонился надо мной и поднял мое лицо за подбородок.

– Как красиво мы плачем. А по мне плакала? Или обдумывала, как пристроить свою продажную задницу в постель второго ди Мартелли? М? Или он сам пришел и предложил стать его женой? Расскажите, господа предатели, как это было на самом деле? Возможно, чистосердечное признание смягчит наказание. И я пожалею вас. Растопите мое сердце душещипательной правдой.

Сказал пафосно и снова поднялся во весь рост. Я молчала, продолжая смотреть перед собой и судорожно хватать воздух. Мне его катастрофически не хватало, и что-то давило в ребра. Мне было плохо, и в голове сильно шумело.

– Молчите? Тогда я приговорю вас обоих. Ты, Марко ди Мартелли, лишаешься всего, что принадлежало тебе. В уплату долгов твое имущество уже сейчас описывается судебными приставами и выносится из твоего особняка. Но ты не волнуйся, я дам тебе пару сотен долларов на самолет, чтобы улететь как можно дальше… от мести Семьи. Хотя, ты же знаешь, что от нас не уйти, и что за разоренную казну тебя и всю твою семью ждет смерть.

– Сальваааа, – заорал Марко и вдруг упал на колени, пополз на них к своему старшему брату, вызывая у меня приступ тошноты и такой адской гадливости, что от нее сводит скулы. Он прополз возле меня и схватился за ноги Сальвы. – Пощадиии…я…бес попутал меня, зависть, обиды. Я…я не хотел. Пощадиии, я же твой брат, я кровь твоя, плоть твоя.

Он цеплялся за колени Сальваторе, дергал штанины и тряс головой. Его очки упали в траву, и теперь он щурился и казался похожим на насекомое.

– Ты мне больше не брат…ты подлая тварь, которую стыдно называть нашей фамилией, и достоин собачьей смерти… Хотя, о чем это я. Собаки – благородные животные, а ты – вонючий шакал. А ее…ее я приговариваю к смерти вместе с собой. Она же стала твоей женой. В богатстве и бедности, в болезни и здравии. Так что ты можешь взять ее с собой и прятаться с ней вместе.

Пнул Марко ногой, и тот отлетел назад.

– Они убьют меня, Сальвааа, они меня убьют.

«Меня»…Он говорил только о себе. Тяжело дыша, я смотрела на него и понимала, что ощущаю себя оплёванной, вбитой в грязь идиоткой, над которой посмеялись, которая явилась всего лишь трофеем в желании досадить брату, трофеем в желании получить все, что принадлежало Сальваторе. И мне мучительно захотелось вырвать ему сердце, вцепиться ногтями в его впалую грудную клетку и выцарапать то черное месиво, которое перекачивало его кровь вместе с подлостью.

– Но ты можешь все еще спасти свою шкуру… я спрячу тебя, если разведешься с ней, откажешься от нее, отдашь эту шлюху мне и откажешься от Чезаре письменно! Письменно, братец! Письменно! Так и напишешь, что ты больше не считаешь Чезаре ди Мартелли своим сыном.

Это было мгновенно, неожиданно он появился из ниоткуда – мой сын и с рыком набросился на Сальву. Ударил изо всех сил в лицо, опрокидывая навзничь на землю.

– Так это тыыыы! Из-за тебя все! Тыыыыы…наш дом, наши вещи! Все тыыы! – Чезаре орал и бил Сальваторе в лицо, а мне стало страшно, что тот даст сдачи. Один удар, и он просто убьет моего мальчика. Я знала, на что способен Сальва…знала и видела не раз.

– Нееет! – закричала и бросилась между ними, схватила сына за плечи, оттаскивая от Сальвы.

– Уйди, мама, уйди, не мешай! Я заставлю этого подлеца проглотить свои слова, сожрать их, заставлю его…подавиться ими! Что ты сказал о моей маме?! К чему принуждаешь отца?!

Он замахнулся снова, а я повисла у него на руке, не давая ударить, тогда в другой руке Чезаре появился нож, и он изо всех сил замахнулся и тут же выронил его, когда Сальва каким-то ловким приемом выбил оружие и схватился за рукоять ножа, нацелив лезвие в грудь сына.

– Нет! О, Божеее нет! – я зарыдала и теперь впилась в руку Сальвы, сдавила обеими ладонями изо всех сил.

Смех Паука звучал, как какое-то жуткое издевательство, как будто этим смехом он мог вскрыть мне вены. Как будто перерезал им мое горло. Я не могла его слышать…не могла. Мне хотелось умереть прямо сейчас.

– А вот и он…выбор…я могу отдать ему нож, и он вырежет мне сердце, а могу вогнать этот нож ему в грудь… А, Вереск, кого ты выберешь, отвечай! – бросил на меня бешеный взгляд, удерживая Чезаре за шкирку.

– Пожалуйста…не надо. Накажи меня. Убей меня. Сделай со мной все, что хочешь, отпусти Чезаре… Сальваторе, умоляю, отпусти моего сына.

– Вереск? – пробормотал мальчик… – Ты…ты Вереск, мама? Это он тебя так называл? Дааа…отец рассказывал…это же ты. Как я сразу не понял… как же я сразу не понял!

– Пожалуйста, Чезаре, умоляю тебя, прекратите. НЕ надо. Слышишь, не надо!

– Что не надо? Этот ублюдок предложил отцу отдать тебя ему? Как кого, мама? Кем ты станешь? Его…его подстилкой? Он…он запросил тебя себе, как какую-то шавку…мою мать! Мою МАТЬ! Как я могу это вытерпеть!

На этот раз Сальваторе ударил его по щеке. Оплеухой, как поганого щенка, завалил на спину и вдавил в землю.

– Сальваторе и Вереск, да? Вот что было на этом долбаном дереве! Ты и она! Тыыыыы и она, да? Да, мама? Ты была с ним?

Сын смотрел на меня с перекошенным лицом, силясь одновременно с этим скинуть с себя Сальву. Но тот крепко удерживал его, упираясь лезвием посередине груди, и мне было до дикости страшно, что Чезаре напорется на острие, стоит только Сальве ослабить хватку.

– Выбор, Вереск, выбор. Давай, сделай его. И сколько проблем решится прямо сейчас. Давай! Хоть раз сделай его!

Тяжело дыша, чувствуя, как все разрывается внутри, смотрела то на одного, то на другого, сходя с ума, впиваясь обеими руками себе в волосы.

– Как я могу выбирать между отцом и сыном? Как? Ты…может, ты ни в чем и не виноват, но ты жестокое чудовище, Сальваторе ди Мартелли… как ты можешь заставить меня выбирать между вами?

– Отцом? – задыхаясь спросил Чезаре и посмотрел на меня, как затравленный зверь.

– Скажи! – взревел Сальва. – Скажи это! Говори, твою мать!

– Да…да, сынок…он не твой дядя – он твой родной отец. – прорыдала и застонала, когда Чезаре оттолкнул от себя Сальву и с дикой тоской и болью посмотрел на меня… Уткнулась лицом в землю, чтобы не видеть этот взгляд.

– А я считал тебя святой, мама… – прошептал и бросился прочь, побежал куда-то со всех ног.

– Чезарееее! – заорала, но встать с колен не смогла. Повернулась к Марко. Тот сидел молча и трясся. Сидел и, мать его, просто трясся, глядя перед собой. Как же я его ненавижу, как же люто я его ненавижу. Слизняк…вот в кого надо было вонзить нож.

– Ну вот и все. Спектакль окончен. Представление вышло лучше, чем недавно в моем саду. Тряпки падают, публика визжит и плачет, а Монте-Кристо давится от зависти.

Захлопал в ладоши, и эти хлопки скорее напоминали траурные удары в колокол.

– Мое предложение все еще в силе. Если хотите выжить, пусть она придет ко мне, встанет на колени и поцелует мои ботинки, голая и согласная на все с бумагой о разводе в зубах, а не придет – вы все сдохнете!

Свистнул, всунув пальцы в рот, и, как по мановению волшебной палочки, из-за деревьев вышли его люди. Все это время они были рядом и держали нас на прицеле.

– Вышвырните их обоих на хер с моей территории. Можно пинками под зад.