Тристан проявляет героизм

День начинался плохо. В четыре часа утра Зигфрид поймал брата, который только что вернулся с вечеринки по случаю встречи звонарей.

Это мероприятие имело место ежегодно и начиналось с прибытия в Мойкем автобуса со звонарями местных церквей. Однако они лишь ненадолго останавливались на море, а когда не направлялись из одного паба в другой, то пили пиво из кувшинов, привезенных с собой.

Когда они под утро въехали в Дарроуби, большинство пассажиров автобуса находились в бессознательном со-стоянии. Почетный гость праздника Тристан вылез из автобуса у заднего крыльца Скелдейл-хауса. Он слабо помахал рукой, но автобус уехал, и смотрящие в пустоту лица за его окнами никак не отреагировали на его прощание. Он прокрался в сад и с ужасом увидел свет в окне комнаты Зигфрида. Бежать было некуда, и когда его попросили объяснить, где он был, он сделал несколько безуспешных попыток произнести слово «звонари».

Видя, что он попусту тратит время, Зигфрид решил приберечь свою ярость до завтрака. Тогда-то Тристан и рассказал мне все, а потом в столовую вошел его брат и накинулся на него.

Но, как обычно, больше всего досталось самому Зигфриду, который вышел из себя и охрип от крика. Через десять минут после его ухода я обнаружил, что Тристан удобно устроился в чулане Бордмана, а тот слушает его рассказ с интересом и одобрением.

Старик очень повеселел со времени приезда Тристана домой, и они оба много времени проводили в темной комнате, куда свет поступал через маленькое оконце, освещавшее ряды ржавых инструментов и карикатуры Бэрнсфадера, висевшие на стене. Комнатушка обычно была заперта, и посетителей в ней не привечали, но Тристану здесь были рады всегда.

Часто случалось так, что когда я заглядывал к ним, то видел, как Тристан затягивается очередной своей сигаретой, а Бордман рассказывает ему про свою жизнь. «Мы шесть недель были на передовой. Французы были у нас слева, а шотландцы — справа». Или так: «Бедный старина Фред — только что он стоял рядом со мной, и вдруг его не стало. Ничего от него не осталось — только пуговица от брюк».

И в то утро Тристан бойко приветствовал меня, и я в очередной раз подивился гибкости его характера и его способности ивовым прутиком сгибаться под шквалами житейских неприятностей и выпрямляться после того, как они проходили. В руке у него было два билета.

«Джим, сегодня в деревне — танцы, я тебе обещаю. Я прихвачу кое-кого из моего гарема в госпитале и прослежу, чтобы у тебя все было нормально. Но это еще не все — гляди, — он провел меня в шорную мастерскую, поднял доску в стене и достал бутылку хереса. — Нам будет чем промочить горло между танцами».

Я не стал спрашивать его о том, откуда взялись билеты и вино. Мне нравилось ходить в деревню на танцы. В битком набитом зале в одном конце играли три музыканта — пианист, скрипач и ударник, а в противоположном дамы в возрасте хлопотали вокруг закусок. Там стояли стаканы с молоком, громоздились горы сандвичей, ветчины, домашних копченостей, а также пирожных со взбитыми сливками.

В тот вечер на мой последний вызов Тристан поехал со мной, и в машине мы говорили только о танцах. Причина вызова была довольно несложной — легкое воспаление глазницы у коровы, — но ферма располагалась далеко в холмах, и, когда мы закончили, уже наступали сумерки. Я чувствовал себя прекрасно, и вечер обещал быть приятным. Мы въехали на единственную пустую улицу, мощенную серым камнем, увидели в небе последний багровый отблеск, и на землю опустилась лиловая ночь. Ветра не было, было лишь мягкое движение воздуха, который долетал до нас с тихих вересковых полей. Он был полон сладкой свежести и дарил нам смутную надежду. В воздухе стоял запах дыма от топившихся дровами каминов.

Когда мы добрались до нашего офиса, Зигфрида там не было, но на каминной полке лежала записка для Тристана. В ней говорилось: «Тристан, езжай домой. Зигфрид».

Так уже случалось и раньше, ведь в Скелдейл-хаусе не хватало всего, но особенно кроватей и одеял. Когда прибывал неожиданный гость, Тристан собирался и уезжал к матери в Бротон. Обычно он без возражений садился на поезд, но в тот вечер получилось иначе.

— О боже, — сказал он. — Видимо, вечером кто-то приезжает, и, конечно же, именно я должен исчезнуть. Чертова традиция, должен сказать! Но каково послание! Есть у меня личные дела, нет у меня дел — это неважно. О нет! Даже вопроса не ставится, а удобно ли мне? Просто — «Тристан, езжай домой». Как вежливо и продуманно, не так ли?

Вообще не в его привычках было так заводиться. Я попытался успокоить его:

— Послушай, Трисс. Может быть, мы пропустим эти танцы? Ну не последние же они.

Тристан сжал кулаки.

— Почему я должен спускать ему такое обращение со мной? — Он весь кипел от злости. — Все-таки я — человек, не так ли? У меня — своя жизнь, и я не поеду вечером в Бротон. Я собрался на танцы, значит, я пойду на танцы, черт бы меня побрал.

Слова повисли в воздухе, но меня охватило чувство тревоги.

— Минутку. А как быть с Зигфридом? Что он скажет, когда вернется и обнаружит тебя в доме?

— К черту Зигфрида! — сказал Тристан, и я оставил его в покое.

Зигфрид вернулся, когда мы переодевались на втором этаже. Я первым спустился вниз и обнаружил его сидящим у камина и погруженным в книгу. Я ничего не сказал, а просто сел рядом и стал ждать взрыва.

Через несколько минут вошел Тристан. Он тщательно перерыл свой небогатый гардероб и теперь блестяще вы

глядел в своем сером костюме с чистым воротником рубашки, тщательно выбритый и причесанный.

При взгляде на него лицо Зигфрида залила краска.

— Какого черта ты тут делаешь? Я же сказал тебе отправляться в Бротон. К нам приезжает Джо Рэмедж.

— Я не мог.

— Почему?

— Не было поездов.

— Что значит — не было поездов, черт возьми?

— А вот так — не было.

Эта перебранка пробудила во мне обычное внутреннее напряжение. Разговор принимал традиционную форму: краснолицый Зигфрид задыхался от гнева, а его брат хранил бесстрастное спокойствие, ведя оборонительный бой с мастерством, отточенным за многие годы.

Зигфрид опустился в кресло, подумал некоторое время, держа брата на прицеле своих прищуренных глаз. Красивый костюм, прилизанные волосы и начищенные ботинки, казалось, служат для него дополнительным источником раздражения.

— Хорошо, — сказал он внезапно, — может быть, это даже хорошо, что ты остался. Я хочу, чтобы ты выполнил мое поручение. Удали гематому на ухе свиньи Чарли Дента.

Это было бомбой. Про ухо свиньи Чарли Дента речи не было.

За несколько недель до этого Зигфрид сам ездил на ферму Чарли, расположенную дальше по улице в окрестностях нашего городка, чтобы осмотреть распухшее ухо. Это была обычная гематома, и единственным способом вылечить ее было вскрытие, но по какой-то причине Зигфрид не стал его делать, а отправил к ней меня на следующий день.

Я задумался о причине, но ненадолго. Когда я зашел в свинарник, с соломы поднялась свиноматка таких размером, которых я до той поры не встречал. Она злобно фыркнула и бросилась на меня, открыв огромную пасть. Я не стал вступать с ней в спор, а перепрыгнул ограду высотой не менее полутора метров перед самым ее рылом и приземлился в проходе. Я стоял там и размышлял над своим положением, задумчиво глядя в злобные красные глаза и разинутый рот с длинными желтыми зубами.

Обычно я не обращаю внимание на фырканье свиней, но эта, похоже, и в самом деле хотела задать мне трепку. Я размышлял над своим следующим шагом, когда свинья издала злобный рык и села на задние ноги, пытаясь перепрыгнуть через ограду, чтобы добраться до меня. Я быстро придумал, как быть.

«Боюсь, что не захватил с собой нужных инструментов, мистер Дент. Я вернусь завтра и вскрою опухоль. Тут ничего серьезного нет — мелкая работа, только и всего. До свидания».

Проблема так и осталась, и никто до сегодняшнего дня о ней не вспоминал.

Тристан пришел в ужас.

— Ты что, хочешь, чтобы я отправился туда сегодня вечером? Вечером субботы? А в другое время никак нельзя? Я собираюсь на танцы.

Зигфрид горько усмехнулся из глубины своего кресла.

— Это нужно сделать сейчас. Это — приказ. А на танцы можешь отправляться после.

Тристан начал было что-то говорить, но понимал, что уже достаточно долго искушает судьбу.

— Хорошо, — сказал он. — Я пойду и сделаю это.

Он с достоинством вышел из комнаты, Зигфрид опять

уставился в свою книгу, а я смотрел в огонь и думал о том, как Тристан собирается решить эту проблему. Он был юношей с безграничными способностями, но на этот раз им предстояло настоящее испытание.

Через десять минут Тристан вернулся. Зигфрид посмотрел на него с подозрением.

— Ты вскрыл ухо?

— Нет.

— Почему нет?

— Я не нашел дом. Ты, должно быть, дал мне неверный адрес, ты сказал: дом номер 98.

— Номер 89, и ты прекрасно знаешь это, черт побери! А теперь возвращайся туда и сделай свое дело.

Дверь за Тристаном закрылась, и я стал ждать. Через пятнадцать минут она открылась еще раз, и в комнату вошел Тристан, не скрывая своей радости. Его брат оторвал глаза от книги.

— Сделал?

— Нет.

— Почему нет?

— А вся семья отправилась в кино. Субботний вечер все-таки.

— Мне наплевать, куда ушла семья. Заходи в свинарник и разрежь ухо. А теперь убирайся, и на этот раз я требую, чтобы дело было сделано.

Тристан опять ушел, и началась новая вахта. Зигфрид не сказал ни слова, но я чувствовал, как напряжение нарастает. Прошло двадцать минут, и Тристан опять предстал пред нами.

— Ну, теперь-то ты вскрыл ухо?

— Нет.

— Почему нет?

— Да там темнотища, хоть глаз выколи. Как, ты думаешь, я должен был работать? У меня только две руки — в одной я держал скальпель, а в другой — фонарь. А как мне держать ухо?

Зигфрид крепко держал себя в руках, но теперь его способность управлять собой исчезла.

— Хватит с меня твоих идиотских оправданий! — заорал он, вскакивая с кресла. — Мне плевать, как ты сделаешь это, но клянусь Богом: или ты вскроешь это ухо сегодня вечером, или я покончу с тобой. А теперь убирайся и не возвращайся, пока не выполнишь то, о чем тебя просят.

Мое сердце обливалось кровью по Тристану. Ему сдали не лучшие карты, однако он проявил редкостное умение, разыгрывая их, но теперь у него не осталось ничего. Он на секунду остановился в дверном проеме, потом повернулся и вышел.

Следующий час показался мне бесконечным. Зигфрид, похоже, увлекся своей книгой, даже я попытался почитать, но слова не складывались в предложения, а от тупого взгляда на них у меня заболела голова. Я бы мог развеяться, погуляв взад-вперед по ковру, но в присутствии Зигфрида об этом нельзя было и помыслить. Я уже решил извиниться и пойти на улицу, как услышал звук открываемой входной двери и шаги Тристана по коридору.

Секундой позднее он провозвестником судьбы вошел в комнату, но ему предшествовал всепроникающий запах свиньи. Когда он подошел к огню, казалось, что запашистые волны окутывают его. По всему его красивому костюму, на чистом воротнике рубашки, на волосах и лице прилип свиной навоз. Его брюки сзади были испачканы еще сильнее, но, несмотря на свою помятую внешность, он сохранял самообладание.

Не меняя выражения лица, Зигфрид быстро оттолкнул кресло.

— Ты вскрыл ухо? — спросил он тихо.

— Да.

Зигфрид ничего не сказал и вновь взялся за свою книгу. Было похоже, что вопрос закрыт, и Тристан, пристально посмотрев на склонившегося над книгой брата, повернулся и вышел из комнаты. Но даже после его ухода в воздухе остался висеть запах свинарника.

Позднее в «Гуртовщиках» я смотрел, как Тристан пьет уже третью кружку. Он переоделся, и хотя уже не выглядел таким франтом, как в начале вечера, но, по крайней мере, отмылся и совершенно избавился от запаха. Я еще ничего не сказал, но уже видел, как в его глаза возвращается прежний огонь. Я подошел к бару и заказал вторую кружку себе и четвертую Тристану. Когда я ставил их на наш стол, то подумал, что, наверное, пришло время поговорить.

— Ну, расскажи, что случилось?

Тристан сделал хороший глоток из своей кружки и зажег сигарету.

— Ты знаешь, Джим, все оказалось довольно просто, но надо начать с самого начала. Можешь представить себе, как я стоял в полной темноте свинарника, а эта чертова свинья рычала и фыркала на меня по ту сторону ограждения. Могу сказать тебе: мне было не по себе.

Я зажег фонарь перед мордой этой твари, и она накинулась на меня, рыча, как лев, и обнажив грязные желтые зубы. Я уже собирался отложить дело до следующего раза и вернуться домой, но подумал о танцах и о предстоящем вечере и перепрыгнул через ограду.

Через две секунды я оказался на спине. Она напала на меня, но было темно, и она не видела, куда меня укусить. Я только услышал фырканье, а затем на мои ноги опустилась страшная тяжесть.

И тут случилась забавная штука. Ты знаешь, Джим, я не люблю применять насилие к животным, но, когда я там валялся, мои предрассудки улетучились, и я не чувствовал к этой чертовой скотине ничего, кроме холодной ненависти. Я увидел в ней причину всех моих неприятностей. Я не отдавал себе отчета в своих поступках, а вскочил на ноги и стал пинать ее по толстому заду, гоняя ее по хлеву круг за кругом. И ты знаешь, она не оказала никакого сопротивления. В душе эта свинья оказалась трусихой.

Я все еще не понимал его.

— А как же ухо? Как тебе удалось вскрыть гематому?

— А это вообще не было проблемой. Ее уже вскрыли до меня.

— Ты хочешь сказать...

— Да, — сказал Тристан, держа кружку против света и рассматривая песчинку на ее донышке. — Да, мне действительно повезло. В темноте свинарника, когда мы дрались, свинья налетела на стену, и опухоль лопнула сама. Получилось отлично.