Ожидания и реальность

Последние ворота! Я вылез открыть их, поскольку вел машину Тристан, и оглянулся на ферму, теперь далеко внизу под нами, и на следы, которые наши колеса оставили на крутых травянистых склонах. Некоторые фермы в холмах отличались всякими странностями. К этой, например, не было не только дороги, но и тропы. С этого места вы просто ехали через луга от ворот до ворот, пока не добирались до шоссе над долиной. А эти были последними. Еще десять минут езды, и мы дома.

Тристан играл роль моего шофера, так как моя левая рука начала нарывать после тяжелого отела и теперь была в лубке. Однако он не проехал через ворота, а вылез из машины, прислонился к столбу и закурил сигарету.

Он явно никуда не торопился. Солнышко пригревало ему шею, в его желудке нашли тихий приют две бутылки отличного пива, и я легко мог догадаться, что он чувствует себя чудесно. Собственно говоря, чувствовал он себя неплохо и раньше. Удалил бородавки с сосков телки, и фермер сказал, что для такого молодого эта у него очень хорошо получается. («Да, молодой человек, руку вы себе уже набили лучше некуда».) А потом пригласил нас выпить по бутылочке пива — день ведь вон какой жаркий. Блаженная молниеносность, с какой Тристан поглотил свое пиво, произвела на фермера такое впечатление, что он поставил ему еще одну бутылочку.

Да, все было замечательно, и я видел, что Тристан разделяет мое мнение. С улыбкой глубочайшего удовлетворения на губах он медленно, глубоко вдохнул воздух вересковых пустошей напополам с сигаретным дымом и закрыл глаза.

И быстро их открыл, когда со стороны машины донесся легкий скрежет.

— Черт! Она поехала, Джим! — завопил он.

Маленький «остин» неторопливо скатывался под уклон задними колесами вперед. Видимо, рычаг передачи выскочил, а тормоза давно практически приказали долго жить. Мы оба помчались следом за машиной, Тристан был к ней ближе и умудрился дотянуться пальцем до капота, но не выдержал такой скорости. Мы оба остановились и начали наблюдать.

Склон был крутой, и автомобильчик быстро набирал скорость, подпрыгивая и сотрясаясь на буфах. Я покосился на Тристана: в критические минуты его ум всегда работал стремительно и четко, и я прекрасно понимал, о чем он думает. Прошло всего две недели с того вечера, когда он перевернул «хиллмен», провожая девушку домой после танцев. Машина была совершенно изуродована, а страховая компания встала на дыбы. И Зигфрид, естественно, пришел в лютое бешенство и кончил тем, что выгнал его окончательно, раз и навсегда, — чтобы его духу в доме больше не было!

Но Тристан давно свыкся с этими изгнаниями и знал, что ему надо только некоторое время не попадаться на глаза брату, и все будет забыто. А на сей раз ему особенно повезло: Зигфрид уговорил управляющего банком дать ему ссуду для покупки чудесного нового «ровера», и все остальное изгладилось из его памяти.

То, что произошло теперь, выглядело особенно зловещим, поскольку формально он, как шофер, отвечал за «остин», а тот теперь несся вниз по длинному зеленому склону со скоростью не менее семидесяти миль в час, выделывая жуткие курбеты. Одна задругой распахнулись все дверцы, и, казалось, автомобильчик хлопает ими точно огромная неуклюжая птица — крыльями.

А на дерн из открытых дверец летели флаконы, инструменты, бинты, вата, оставляя за ним зигзагообразный след. Время от времени картонки с рвотным порошком или питьевой содой при ударе о землю взрывались как бомбы, выбрасывая облака содержимого, такие белые на зеленом фоне!

Тристан вскинул руки над головой.

— Смотри! Чертова машина нацеливается прямо на этот сарай! — И он судорожно затянулся сигаретой.

Действительно, на голом склоне было лишь одно препятствие — небольшое строение почти у самого подножия горы, где начиналось дно долины, и «остин», точно притягиваемый магнитом, мчался прямо на него.

Я не выдержал и отвернулся за секунду до столкновения, сосредоточив взгляд на тлеющем кончике тристановской сигареты, который в момент катастрофы стал багрово-алым. Когда я поглядел вниз, строеньице уже не торчало там, оно рассыпалось веером, и мне на память пришло все, что я знал о карточных домиках. Поверх досок мирно покоился на боку автомобильчик, и его колеса все еще продолжали лениво вращаться.

Пока мы галопом неслись вниз по склону, не требовалось быть ясновидцем, чтобы читать мысли Тристана. Он не мог предвкушать минуты, когда придется сообщать Зигфриду, что разбил «остин». Собственно, ум отказывался принять такую возможность. Но, когда мы приблизились к сцене катастрофы, минуя по пути шприцы, скальпели, флаконы с вакцинами, представить себе иной исход было попросту невозможно...

Добравшись до машины, мы в тревоге принялись ее осматривать. Кузов и раньше был в таких вмятинах, что определить, где появились новые, было непросто. Бесспорно, сзади она была приплюснута, но в глаза это не бросалось. Явно о происшедшем свидетельствовал только разбитый задний фонарь. Ободрившись, мы зашагали к ферме за помощью.

Фермер встретил нас дружески.

— Что, ребятки, вернулись выпить еще пивка?

— Оно было бы в самый раз, — ответил Тристан. — С нами кое-что приключилось.

Мы вошли в дом, и радушный хозяин откупорил еще несколько бутылок. Известие о сносе строеньица, казалось, его ничуть не огорчило.

— Так оно же не мое. Принадлежит гольф-клубу. Это ихний павильон.

Брови Тристана полезли к волосам.

— Не может быть! Не говорите, что мы снесли штаб-квартиру Дарроубийского гольф-клуба!

— Выходит, снесли, малый. Тут, в лугах, никаких других деревянных построек нет. Я этот участок сдаю клубу, и они устроили поле на девять лунок. Да вы не расстраивайтесь. Тут никто и не играет-то. Только управляющий банком, а мне его личность не по вкусу.

Мистер Прескотт вывел лошадь из конюшни, мы вернулись к машине и поставили ее на колеса. С некоторой дрожью Тристан сел за руль и нажал на стартер. Надежный мотор тут же уверенно взревел, и Тристан осторожно съехал с поврежденной стены на траву.

— Огромное спасибо, мистер Прескотт! — крикнул он. — Кажется, мы легко отделались.

— Еще как, молодой человек, еще как! Машина как новенькая. — Тут фермер поднял палец и подмигнул. — А про это вы ничего не знаете, а я ничего не скажу! Верно?

— Верно! Давай, Джим, залезай!

Тристан дал газ, и мы опять заурчали вверх по склону. Он о чем-то думал, пока мы не выбрались на шоссе, а тогда повернулся ко мне.

— Знаешь, Джим, все это очень мило, но ведь придется сказать Зигфриду про задний фонарь. Ну и я снова попробую плетки. По-твоему, справедливо, как я всегда оказываюсь виноватым, если что-то приключается с его машинами? Ты же сам видел, и не один раз. Дает мне дышащие на ладан драндулеты, а когда они начинают разваливаться на части, всякий раз вина моя! Чертовы покрышки протерты до корда, но стоит мне проколоться, и с меня спускают шкуру заживо. Это нечестно!

— Ну, ты знаешь, что Зигфрид не из тех, кто страдает молча, — ответил я. — Он обязательно должен излить душу, а ты оказываешься под рукой.

Тристан помолчал, глубоко затянулся, надул щеки и принял выражение третейского судьи.

— Учти, я же не утверждаю, будто совсем непричастен к тому, что произошло с «хиллменом», — поворот был крутой, а я одной рукой обнимал хорошенькую медсестру, но в целом меня просто преследует страшное невезение. В конечном счете, Джим, я беспомощная жертва предубеждения.

Когда мы встретились в приемной, Зигфрид был далеко не в лучшей форме. Он простудился, хлюпал носом и был вял, но, услышав о случившемся, нашел в себе силы вспылить.

— Чертов желторотый маньяк! Теперь, значит, задний фонарь? Бог свидетель, по-моему, я тружусь, только чтобы оплачивать счета за починку всего, что ты портишь. Ты кончишь тем, что разоришь меня дотла. Так убирайся ко всем чертям. Я умываю руки.

Тристан удалился с полным достоинством и, как обычно, залег на дно. С братом он встретился только на следующее утро. Зигфриду стало заметно хуже. Как всегда, наиболее уязвимым оказалось его горло — у него начался ларингит. Шею его окутывал согревающий уксусный компресс, а когда мы с Тристаном вошли к нему в спальню, он слабеющей рукой листал «Дарроуби и Хултон тайме». И произнес надрывным шепотом:

— Читали? Здание гольф-клуба вчера разворотили, и нет ни единого намека, как это произошло. Чертовски загадочно. На земле Прескотта, а? — Его голова внезапно взвилась с подушки, и он смерил брата яростным взглядом. — Ты же вчера был там! — прохрипел он и откинулся назад на подушку, бормоча: — Нет-нет, извини, это даже смешно, и я не прав, что во всем виню тебя.

Тристан уставился на него. Он еще никогда ничего подобного от Зигфрида не слышал. Я тоже встревожился: уж не бредит ли он?

Зигфрид сглотнул и поморщился от боли.

— Мне как раз звонил Армитейдж из Сортона. Очень срочно. У его коровы послеродовой парез, так что немедленно отвези туда Джеймса. Давай же, пошевеливайся!

— Боюсь, я не смогу. — Тристан пожал плечами. — Машина Джима в гараже Хэммонда. Меняют фонарь. На это уйдет около часа.

— О черт, да, и они сказали, что у них нет другого автомобиля, чтобы дать нам на время ремонта. Но Армитейдж просто в панике, через час корова может уже сдохнуть. Что нам, черт подери, делать?

— Есть «ровер», — негромко сказал Тристан.

Тело Зигфрида под одеялом внезапно окостенело, а в глазах заметался дикий ужас. Несколько секунд его голова перекатывалась по подушке, а длинные тонкие пальцы нервно перебирали одеяло, затем с усилием он повернулся на бок и уставился в глаза брата. Потом медленно заговорил, и мучительно-шипящий голос придавал его словам зловещность.

— Да, тебе придется взять «ровер». Не думал, что доживу до дня, когда позволю вести его такому любителю крушить машины, как ты. Но разреши сказать тебе вот что: единая царапина на этой машине — и я тебя убью. Собственными руками задушу.

Все начинало входить в обычную колею: глаза Зигфрида выпучивались, темный румянец разливался по щекам, а лицо Тристана утратило всякое выражение.

Собрав остатки сил, Зигфрид приподнялся повыше.

— Ты действительно думаешь, что сможешь проехать на этой машине пять миль до Сортона и назад, не раздолбав ее? Ну ладно, поезжай, но помни, что я тебе сказал.

Тристан удалился в оскорбленном молчании, а я, прежде чем последовать за ним, последний раз взглянул на кровать. Зигфрид упал на спину и вперил лихорадочный взор в потолок. Губы у него чуть шевелились, словно он молился.

В коридоре Тристан радостно потирал руки.

— Вот повезло, Джим! Шанс один на миллион! Знаешь, я никак не думал, что хоть когда-нибудь сяду за руль этого «ровера». — Его голос понизился до шепота. — Вот и выходит, что ни случится, все к лучшему!

Пять минут спустя он осторожно выезжал задним ходом из двора и в проулок, а когда мы выехали на Сортонское шоссе, я увидел, что он вошел во вкус. На две мили простиралось прямое, совсем пустое шоссе, если не считать встречного молочного фургона, только что появившегося из-за дальнего поворота. Идеальное место, чтобы опробовать возможности «ровера». Тристан расположился поудобнее на упругом кожаном сиденье и нажал на газ.

Мы с полной легкостью неслись на скорости восьмидесяти миль в час, когда я заметил, что фургон начинает нагонять легковушка — древний высокий экипаж с квадратным верхом, смахивавший на жестянку из-под галет на колесах, и не ей было идти на обгон даже тачки. Я полагал, что драндулет затормозит и встроится позади фургона, но нет, он продолжал обгон. А грузовик — возможно, с азартным водителем за рулем, — прибавил газу, видимо превращая это в гонки.

С нарастающей тревогой я смотрел, как две машины, поравнявшись, надвигаются на нас, — до них оставалось несколько сот ярдов, а справа и слева от них не оставалось и фута свободной дороги. Конечно, драндулет должен был отстать и встроиться за фургоном — ничего другого ему не оставалось, но он явно мешкал. Тристан нажал на тормоза. Сделай водитель фургона то же, драндулет, возможно, сумел бы проскочить между ними. Но через секунду я понял, что этого не произойдет: они, громыхая, надвигаются на нас, и я с бессильным ужасом приготовился к смерти от лобового столкновения.

Перед тем как зажмуриться, я успел увидеть широкую перепуганную физиономию над баранкой драндулета, затем что-то ударило в левое крыло «ровера», и раздался невыносимый скрежет.

Когда я открыл глаза, мы стояли. И никого, кроме Тристана и меня, — впереди пустое безмолвное шоссе, сворачивающее в мирную зелень холмов.

Я сидел неподвижно и слушал стук моего бешено колотящегося сердца. Потом оглянулся через плечо и увидел, как фургон на большой скорости скрылся за дальним поворотом. И еще я с интересом взглянул на лицо Тристана — никогда прежде мне не доводилось видеть такого абсолютно зеленого лица.

Через довольно долгое время, ощущая сквозняк слева, я очень осторожно поглядел туда. Обе дверцы отсутствовали — одна лежала на шоссе в нескольких ярдах позади нас, вторая повисла на одной петле и тут же на глазах у меня сорвалась с нее и загремела об асфальт со скорбным финальным звуком. Медленно, словно во сне я вылез на шоссе и обозрел результат столкновения. Левая сторона «ровера» превратилась в искореженный металл там, где драндулет, метнувшись на обочину в последний момент, пропахал себе путь.

Тристан хлопнулся на траву, лицо у него было совсем пустое. Большая царапина, повредившая краску, могла бы ввергнуть его в панику, но подобное оглушило все его чувства. Однако состояние это длилось недолго. Он заморгал, затем его глаза сощурились и он нащупал сигареты. Его быстрый ум уже заработал, и прочесть его мысли было совсем не трудно. Что можно сделать сейчас?

Мне после краткой оценки ситуации представлялось, что у него есть три возможных выбора. Первый — и наиболее привлекательный — навсегда покинуть Дарроуби, эмигрировав в случае необходимости. Второй — он мог тут же отправиться на железнодорожный вокзал и сесть на поезд в Бротон, чтобы тихо пожить там у матери, пока все не образуется. Третий — о котором невозможно было даже помыслить — он мог вернуться в Скелдейл-хаус и сказать Зигфриду, что разбил его новенький «ровер».

Обдумывая эти варианты, я обнаружил старую машину, которая врезалась в нас. Она валялась вверх колесами в кювете ярдах в пятидесяти дальше по дороге. Побежав туда, я услышал громкое кудахтанье, доносившееся изнутри драндулета, и сообразил, что день был базарный, а потому фермеры везли на рынок клетки с курами и несколько десятков яиц на продажу. Мы заглянули в окошко, и Тристан ахнул. В жиже битых яиц лежал толстяк, видимо, целый и невредимый. На его лице сияла широкая умиротворяющая улыбка — вернее, насколько можно было рассмотреть за массой желтков и белка, закрывающей его физиономию, выражение его было искательным. Остальное внутреннее пространство заполняли мечущиеся куры, которые выбрались из разбившихся клеток и отчаянно искали выхода наружу.

Толстяк, продолжая улыбаться нам со своего яичного ложа, что-то выкрикивал, но в поднятом курами содоме расслышать его было нелегко. Мне удалось уловить отдельные фразы:

— Очень сожалею... вина, безусловно, моя... я возмещу...

Слова дышали бодростью, а куры пробегали по его сияющей физиономии, а по его одежде медленно расползались потеки желтков.

Тристан, напрягшись, сумел открыть дверцу и был отброшен назад хлынувшим наружу потоком кур. Некоторые галопом унеслись вдаль, где и исчезли, их менее склонные к приключениям товарки принялись философски что-то клевать на обочине.

— Вы не ранены?! — проорал Тристан.

— Нет, нет, молодой человек. Я не пострадал. Пожалуйста, за меня не тревожьтесь. — Толстяк тщетно пытался приподняться с хлюпающей яичной массы. — Э-эа... очень сожалею, но я заплачу, что следует, не беспокойтесь.

Он протянул роняющую желтые капли руку, и мы помогли ему выбраться на шоссе. Одежда его напиталась яичной смеси, к шевелюре и усам прилипли скорлупки, но апломба он не утратил ни на йоту. Он просто излучал уверенность — ту самую уверенность, решил я, с какой попытался обогнать мчащийся фургон. Он положил руку на плечо Тристана.

— Объяснение-то самое простое, знаете ли? Мне солнце слепило глаза.

Было двенадцать, солнце стояло в зените, толстяк двигался прямо на север, но какой толк был спорить с ним?

Мы подняли помятые дверцы с шоссе, уложили их в «ровер» и поехали в Сортон, полечили корову с послеродовым парезом и вернулись в Дарроуби. Тристан одарил меня единственным полным отчаяния взглядом, расправил плечи и твердым шагом вошел в спальню брата. Я последовал за ним.

Зигфрид явно разболелся еще больше. Лицо у него рас-краснелось от жара, горящие глаза запали в глазницы. Он не шевельнулся, когда Тристан встал в ногах кровати.

— Ну, как вы там? — еле слышно прошептал он.

— Прекрасно. Когда мы уезжали, корова уже встала. Только одно: кое-что произошло с машиной.

Зигфрид хрипло дышал, глядя в потолок, но тут хрипение оборвалось, словно его выключили. Воцарилась жуткая тишина, затем у абсолютно неподвижной фигуры вырвались два придушенных слова:

— Что произошло?

— Я не виноват. Один тип обгонял фургон и не успел. Задел «ровер».

Вновь тишина, затем вновь шепот:

— Большие повреждения?

— Переднее и заднее крылья сильно помяты, и, боюсь, обе левые дверцы сорваны.

Словно под воздействием мощной пружины Зигфрид подскочил и сел на постели совершенно прямо. Казалось, будто вдруг ожил труп. Впечатление это еще усиливалось, потому что бинты компресса развязались и саваном свисали вниз от запавших щек. Рот разинулся в абсолютно беззвучном вопле:

— Идиот чертов! Ты уволен!

Он хлопнулся на подушку, будто механизм заработал в обратном направлении, и замер в неподвижности. Мы испуганно смотрели на него, но когда вновь послышалось хриплое дыхание, на цыпочках вышли из спальни.

На площадке Тристан надул щеки и вытащил сигарету из пачки.

— Щекотливая ситуация, Джим, но ты знаешь, что я всегда говорю. — Он чиркнул спичкой и блаженно затянулся. — Обычно все оказывается много лучше, чем ожидаешь.