Женюсь!

Задолго до получения диплома меня предупреждали, что сельская ветеринария — работа грязная и вонючая. Я принял это как данность и приспособился к этому, но бывали случаи, когда эта сторона моей деятельности становилась слишком навязчивой и почти невыносимой. Как сегодня, когда я даже после горячей ванны чувствовал исходящий от себя запах.

Поднявшись из дымящейся воды, я понюхал руки, и вот оно — дурно пахнущее воспоминание о той ужасной чистке кишечника, которую я сделал у коровы Томми Дирлава. Запах победно прорвался сквозь все дезодоранты, антисептики и мыло и был столь же силен и остр, как и в четыре часа того же дня. Ничто не могло победить его, кроме времени.

Но что-то во мне восставало против отхода ко сну в таком виде, и я с отчаянием посмотрел на ряды бутылочек на полке в ванной комнате. Я остановился на соли для ванн миссис Холл, которая светилась ядовито-розовым цветом в большой стеклянной банке. Это было что-то, чего я еще никогда не пробовал, и я бросил пригоршню соли в воду вокруг моих ног. Секунду моя голова была погружена в поднявшийся от воды пар, затем, подчиняясь какому-то импульсу, я всыпал большую часть содержимого в воду и вновь погрузился в нее.

Долгое время я лежал, победно улыбаясь про себя, пока маслянистая жидкость омывала меня. Даже чистка коровы у Томми Дирлава не могла устоять перед такой процедурой.

Весь процесс произвел на меня успокаивающий эффект, и я впал в полудрему, из которой не вышел даже тогда, когда положил голову на подушку. Наступили блаженные моменты чудесного плаванья, и меня поймал сладкий сон. Поэтому, когда у моего уха загремел звонок телефона, охватившее меня чувство несправедливости и личной обиды было сильнее обычного. Протерев заспанные глаза, я взглянул на часы — пятнадцать минут второго ночи. Я снял трубку и что-то пробормотал, но тут же вскочил, потеряв остатки сна, когда узнал голос мистера Олдерсона. Конфетка рожала, и что-то было не в порядке. Не могу ли я приехать прямо сейчас?

В ночном звонке всегда есть оттенок ощущения, когда хочется сказать: «Вот зачем я пришел сюда». Фары моей машины выхватывали из темноты камни пустынной рыночной площади, а меня в очередной раз охватило это чувство преданности собственным истокам, собственному «я». Молчаливые дома, окна с плотно задернутыми шторами, длинные безлюдные улицы превращались в загородные дороги, уходившие бесконечными лентами во все стороны. В такое время я обычно находился в промежуточном состоянии между сном и нормальной жизнью, оставаясь бодрствующим лишь настолько, чтобы не сбиться с дороги, но в ту ночь я был полностью собран, и мои мысли тревожно неслись по кругу.

Конфетка была необычной коровой, красивым некрупным животным джерсейской породы, любимицей мистера Олдерсона. Она была единственной представительницей своей породы во всем стаде. Но если молоко шортгорнок разливалось по бидонам, которые забирали молочники с комбинатов, то густая желтая продукция Конфетки каждое утро отправлялась в каши для членов семьи, или появлялась в виде сбитых сливок на бисквитах или фруктовых пирогах, или превращалась в золотое сливочное масло, о котором можно было только мечтать.

Но помимо всего этого, мистер Олдерсон просто любил ее. Проходя по длинному хлеву, он всегда останавливался возле нее и начинал мурлыкать себе под нос, а потом гладил ее по голове. Я не могу упрекнуть его, иногда мне хочется, чтобы все коровы были джерсейскими: некрупными нежными животными с глазами, как у лани. С ними так легко обращаться, они не доставляют хлопот, у них округлые очертания тела и слабые ноги. Даже если они лягнутся, то их движение выглядит дружеским похлопыванием по сравнению с ударом массивной фризки.

Я просто надеялся, что с Конфеткой случилось что-нибудь несложное, поскольку моя репутация в глазах мистера Олдерсона оценивалась невысоко, и я нервно думал о том, что он не будет рад, если я неудачно проведу отел его маленькой любимицы. Я отмел свои страхи, — роды у джерсиек обычно несложные.

Отец Хелен был отличным фермером. Я въехал во двор и увидел в освещенном стойле два ведра с горячей водой для меня. На полуоткрытой двери висело полотенце, а два давних помощника, Стэн и Берт, стояли рядом со своим начальником. Конфетка удобно лежала на толстом слое соломы. Она тужилась, из вульвы ничего не высовывалось, но ее взгляд был устремлен в пустоту так, как будто ей плохо.

Я закрыл за собой дверь.

— Вы прощупали ее внутри, мистер Олдерсон?

— Да, я совал туда руку, — там ничего нет.

— Совсем ничего?

— Ничего. У нее схватки уже несколько часов, и ничего не выходит, поэтому я засунул руку, а там ничего нет — ни головки, ни ножек. И свободного места тоже нет. Поэтому я и вызвал вас.

Это звучало очень странно. Я повесил пиджак на гвоздь и начал медленно расстегивать рубашку. Когда я стягивал ее через голову, то заметил, что мистер Олдерсон наморщил нос. Его помощники тоже начали принюхиваться и с удивлением переглянулись. Соль для ванн миссис Холл, спрятавшаяся под одеждой, теперь вырвалась из плена густой волной, заполняя собой тесное пространство и пронзительно возвещая о себе. Я спешно начал мыть руки в надежде на то, что чужой запах смоется, но он стал только сильнее на моем разогретом теле, неуместно заслоняя собой естественные запахи коровника, сена и соломы. Никто ничего не сказал. Эти люди не из тех, кто позволил бы себе игривые замечания, которые дали бы мне возможность обратить все в шутку. Запах не оставлял места для сомнений — он был исключительно женским. Берт и Стэн смотрели на меня, открыв рот, а мистер Олдерсон, поджав губы, крутил носом и смотрел в дальний угол коровника.

Внутренне сжавшись, я опустился перед коровой на колени и через секунду забыл о своем смущении. Влагалище было пустым, оно представляло собой гладкий проход, который быстро сужался, превращаясь в небольшое конусообразное отверстие, достаточное только для моей руки. Выше него я нащупал голову и ножки теленка. Мои надежды рухнули. Перекручивание матки. На этот раз моя победа не обещала быть легкой.

Я сел на корточки и обернулся к фермеру.

— У нее утроба перекрутилась. В ней живой теленок, тут все нормально, но он не может выйти, — я едва могу просунуть руку.

— Да, я так и думал, что здесь что-то необычное, — сказал мистер Олдерсон, потер подбородок и с сомнением посмотрел на меня. — И что мы можем теперь сделать?

— Нам придется исправить загиб, поворачивая корову, пока я буду держать теленка. Очень хорошо, что я здесь не один.

— И тогда все встанет на место, не так ли?

Я сглотнул. Я не любил такую работу. Иногда поворот помогал, иногда нет, а в те дни мы еще не привыкли делать коровам кесарево. Если у меня не получится, передо мной откроется дивная перспектива сказать мистеру Олдерсону, что Конфетку надо отправить к мяснику. Я быстро отбросил эту мысль.

— Я все поставлю на место, — сказал я.

Иного пути не было. Я поставил Берта у передних ног, Стэна — у задних, а сам фермер держал голову коровы, лежавшую на полу. Затем я улегся на твердом бетоне, всунул руку и ухватил ножку теленка.

— Теперь вращайте ее.

Я разинул рот от напряжения, и мужчины начали вращать корову по часовой стрелке. Я изо всех сил держал ножку, а корова поворачивалась на бок. Похоже, ничего не происходит.

— Положите ее на грудь, — выдохнул я.

Стэн и Берт заученным движением подогнули корове ноги, и она опустилась. Но, как только она остановилась, я заорал от боли.

— Поставьте ее на место, быстро. Мы не туда крутим!

Тугая полоска плоти стянула мою руку с огромной силой. На секунду мне показалось, что я никогда не вылезу оттуда.

Мужчины работали молниеносно. Через секунду Конфетка оказалась в первоначальном положении, моя рука освободилась, и мы вернулись туда, откуда начали.

Я стиснул зубы, заново вцепился в ножку теленка.

— О'кей, крутите в другую сторону.

На этот раз они стали вращать корову против часовой стрелки, повернули ее на 180 градусов, но ничего не случилось. Я только продолжал удерживать копытце — сопротивление в этот раз было огромным. Сделав несколько вздохов, я улегся лицом в пол, а по моей спине бежал пот, делая экзотический запах соли для ванн все сильнее.

— Хорошо. Еще раз! — закричал я, и мужчины перевернули корову по второму разу.

О, как же прекрасно было чувствовать, как все внутри волшебным образом разворачивается, как широко открывается матка, а теленок уже скользит мне навстречу.

Конфетка тут же освоилась с ситуацией и впервые за все время потужилась. Чувствуя, что победа уже за углом, она напряглась еще раз, и мне в руки выскочил мокрый скрюченный теленок.

— Боже, как же она быстро в конце, — с удивлением пробормотал Олдерсон. Он схватил клок сена и начал обтирать малыша.

Я с удовольствием намылил руки в одном из ведер. Каждые удачные роды приносят чувство облегчения, но в этом случае оно было чрезвычайным. Теперь уже не имело значения, что стойло пахло, как женская парикмахерская, мне было хорошо. Я пожелал спокойной ночи Берту и Стэну, которые отправились в постель, еще раз недоверчиво принюхавшись ко мне на прощание. Мистер Олдерсон обхаживал то корову, разговаривая с ней, то теленка, которого обтер уже несколько раз. И я не могу упрекнуть его, потому что малыш напоминал диснеевского персонажа — бледно-золотой детеныш, невероятно маленький, с большими темными глазами, в которых светилась доверчивая невинность. И это тоже была телочка.

Фермер поднял ее так легко, будто это был спаниель, и положил перед мордой матери. Конфетка обнюхала новорожденную, счастливо поворчала и начала облизывать ее. Я посмотрел на мистера Олдерсона. Он стоял, сцепив руки за спиной, раскачиваясь на каблуках, явно завороженный происходящим. Я подумал, что теперь можно. И я был прав: раздался невразумительный напев, который на этот раз был громче обычного.

Я напрягся. Лучшего момента не представится. Нервно прокашлявшись, я твердым голосом сказал:

— Мистер Олдерсон! — Он полуобернулся ко мне. — Я хотел бы взять в жены вашу дочь.

Мурлыканье внезапно прекратилось, и он медленно повернулся ко мне. Он ничего не сказал, но его глаза с сожалением шарили по моему лицу. Затем он с натугой наклонился, поднял ведра, одно за другим, вылил воду и пошел к двери.

— Зайдите лучше в дом, — сказал он.

Кухня выглядела пустой и заброшенной, когда семейство лежало в постели. Я сел на стул с высокой спинкой, который стоял у погашенного очага, а мистер Олдерсон убрал ведра, повесил полотенце и методично вымыл руки, затем он прошел в переднюю, и я слышал, как он возится в буфете. Когда он появился вновь, в руках у него был поднос, на котором стояла бутылка виски и нежно звенели два стакана. Поднос придал процедуре оттенок формальности, который подчеркивали хрусталь стаканов и девственность непочатой бутылки.

Мистер Олдерсон поставил поднос на кухонный стол и подтащил его ближе к нам, а затем сел на стул по другую сторону камина. Никто ничего не сказал. Я смотрел, как в затянувшемся молчании он уставился на бутылку, будто никогда не видел ничего подобного, а затем стал медленно открывать ее, отворачивая пробку осторожно, словно она могла выстрелить ему в лицо.

Наконец он наполнил стаканы, тщательно стараясь, чтобы каждому досталось поровну, и нагибая голову, чтобы убедиться в том, что уровни равны, а затем в качестве жеста, завершающего церемонию, подвинул ко мне груженый поднос.

Я взял стакан и замер в ожидании.

Мистер Олдерсон пару минут смотрел на потухший камин, на висевшую над ним картину маслом, на которой коровы шлепали по воде. Он сжал губы, словно собираясь засвистеть, но потом, похоже, передумал и, не глядя на меня, сделал добрый глоток виски, от чего сразу зашелся в приступе кашля и довольно долго не мог с ним справиться. Когда его дыхание восстановилось, он сел прямо и вперил в меня два слезящихся глаза. Он прокашлялся, и я ощутил некоторое напряжение.

— Что ж, — сказал он. — Стоит отличная погода для хорошего урожая сена.

Я согласился с ним, и он оглядел кухню с таким интересом, как будто впервые попал сюда. Завершив осмотр, он сделал еще один такой же глоток, скорчил рожу, закрыл глаза, резко покрутил головой несколько раз и подался вперед.

— Помяните мое слово, — сказал он, — ночной дождь будет очень полезным.

Я высказался в том смысле, что непременно, и вновь воцарилось молчание. На этот раз оно тянулось еще дольше, мой хозяин продолжал попивать виски, как будто для него это было привычным делом. Я стал замечать, что оно оказывало на него расслабляющее действие, его напряженные черты лица становились мягче, а глаза потеряли охотничий взгляд.

Мы больше ничего не сказали, пока он вновь не наполнил наши стаканы, по-прежнему внимательно стараясь наливать поровну. Он отпил от второй порции, посмотрел на половик и тихо заговорил.

— Джеймс, — сказал он. — У меня была жена — одна на тысячу.

Я так удивился, что не находил ответных слов.

— Да, я знаю, — пробормотал я. — Я много слышал о ней.

Мистер Олдерсон, все еще глядя в пол, заговорил снова, и его голос был полон нежной тоски.

— Это была лучшая девушка на много километров вокруг, и самая красивая, — он внезапно поднял на меня глаза, и на его лице появилось подобие улыбки. — Никто не думал, что она выйдет за такого парня, как я. Но она вышла.

Он начал рассказывать мне о своей покойной жене. Он говорил спокойно, не пытаясь вызвать жалость к себе, но с чувством глубокой благодарности за счастье, которое ему досталось. Я обнаружил, что мистер Олдерсон отличается от большинства фермеров его поколения, поскольку он ничего не сказал о том, каким «хорошим работником» она была. В те времена большинство женщин оценивались по тому, как они умеют работать, и по прибытии в Дарроуби я был потрясен, когда попытался посочувствовать недавно овдовевшему старику. Он вытер слезы и сказал: «Да, она была чудной работницей».

А мистер Олдерсон говорил только о том, что его жена была красива, что она была добра и что он очень сильно ее любил. Он говорил и о Хелен, о том, как и что она говорила, когда была маленькая, о том, как она похожа на свою мать во всех отношениях. Он ничего не сказал обо мне, но я все время чувствовал, что он считал все это предметом моего интереса. Сам факт, что он так свободно говорил, свидетельствовал о том, что барьеры опускаются.

Вообще-то он говорил чуть-чуть слишком свободно. Он уже наполовину опустошил свою третью немаленькую порцию виски, а мой опыт говорил, что йоркширцы просто не могут осилить столько. Я видел дюжих мужиков, способных выпить десять кружек, но переворачивавшихся вверх килем от одного запаха этой янтарной жидкости, а мистер Олдерсон вряд ли вообще пил. Я начал волноваться.

Но делать было нечего, и я позволил ему предаться счастливым воспоминаниям. Теперь он откинулся на спинку своего стула и смотрел куда-то поверх моей головы. Я даже подумал, что он забыл обо мне, потому что после одного особенно долгого отрывка он опустил глаза на меня и некоторое время вглядывался в мое лицо, не узнавая. Когда он определил, кто я, то, похоже, вспомнил о своих обязанностях хозяина. Но, потянувшись за бутылкой, он посмотрел на стенные часы.

— Ну вот, уже четыре. Мы довольно долго засиделись. Вряд ли стоит идти в постель, но часок-другой сна, я полагаю, не повредит.

Он допил остаток своего виски и попытался рывком встать на ноги, деловито осмотрелся по сторонам и с грохотом упал головой в каминные принадлежности.

Внутренне застыв от ужаса, я поспешил на помощь, пока он шарил руками по камину, но моя подмога не понадобилась. Через пару секунд он качался на ногах и смотрел мне в глаза, как будто ничего не случилось.

— Пожалуй, мне пора, — сказал я. — Благодарю за выпивку.

Не было смысла оставаться дольше, поскольку я понял, что нет никаких шансов дождаться момента, когда мистер Олдерсон скажет что-нибудь вроде: «Благословляю тебя, сын мой». Но у меня сложилось приятное ощущение, что все будет хорошо.

Я пошел к двери, а фермер сделал честную попытку проводить меня, но ноги его не слушались, он беспомощно качался из стороны в сторону, пока не врезался в высокий кухонный шкаф. Его лицо со смущением глядело на меня из-под рядов тарелок с нарисованными ивами.

Я поколебался и вернулся.

— Давайте-ка я провожу вас наверх, мистер Олдерсон.

Я сказал это бесстрастным голосом, и он не стал сопротивляться, когда я подхватил его под руку и повел к двери в дальнем углу.

Ступеньки скрипели под нами, когда мы поднимались по лестнице. Он покачнулся и наверняка бы свалился, если бы я не обхватил его за талию. Когда я поймал его, он поднял глаза на меня и сказал: «Спасибо, старина», — и мы улыбнулись друг другу перед тем, как продолжить наше восхождение.

На входе в спальню я поддержал его, и он остановился, как будто желая что-то сказать. Но в итоге он просто два раза кивнул головой и вошел внутрь.

Я ждал у закрытой двери, с некоторой тревогой прислушиваясь к стукам и плюханьям внутри, но расслабился, как только услышал громкое мурлыканье, которое проникало сквозь стены. Теперь уже точно — все будет хорошо.