23

Катерина

*

— Как ваше самочувствие? — уточнила доктор, сверяя показания приборов.

— Чувствительность конечностей присутствует, двигательная функция под вопросом, уровень дискомфорта значительный, но не критический, — отчиталась я, как принято. 

Она удивлённо на меня посмотрела, потом хмыкнула.

— Ну да, военные… С непривычки сбивает с толку. 

— Вы лечили гражданских?

— Да, работала на круизном судне. 

— Какие круизы — во время войны? — ошалела я.

— Для самых претенциозных клиентов, на планеты, войной не затронутые… или затронутые настолько, что местные на всё готовы ради денег. 

Я криво улыбнулась и прикрыла глаза.

— Вон оно как… Я не сторонник всякой кармической чухни, но, уж прости, итог с пиратами закономерен. 

— Знаю, — ответила она с деланным спокойствием. — Но, брось я эту работу, меня бы тут же направили на линию фронта. В качестве военного медика. Жить я люблю, потому надеялась на удачу… Не повезло.

Я хмыкнула. 

Что уж там, это всегда так: кому война, а кому и круизы.  

— Можешь звать меня Кат, — сказала я. — И на “ты”.  

— Елена, очень приятно, — кивнула девчонка. 

Я прислушалась к себе. Вроде ничего и не меняется, но…

— Мы уходим в гипер?

— Да, я только что отправила разрешение. 

Не поняла.

— Родас спрашивает у тебя разрешение?

— Он весьма сильно заботится о твоём здоровье. Я запретила уходить в гипер до того, как тебя не удастся полностью стабилизировать. Он принял мои аргументы. 

Ну ошалеть теперь. То есть, он болтался в небезопасном космическом квадрате только ради того, чтобы минимизировать мои риски? Что-то я начинаю понимать, что ничего не понимаю. А идеи, которые в голову таки приходят, отдают или паранойей, или дешёвым мылом для домохозяек. 

 — Кое-кого из наших тоже нужно было подлечить перед уходом в гипер, — добавила Елена. 

Я встряхнулась, с удовольствием переключившись на более понятную и близкую тему.

— Как ребята? Тяжёлые есть?

— С какой стороны посмотреть. С физической скорее нет: нас готовили на продажу, со всеми вытекающими. Я наблюдала, как обошлись с остальными, потому есть с чем сравнивать. А вот с психологической стороны… Несколько золотых деток, официантка, бизнес-леди, молодой акробат. Никто из них не был готов к подобным вещам. Война казалась чем-то далёким, а пираты — благородными и весёлыми персонажами страшных сказок. Если честно, то для меня… всё было точно так же. Когда-то. 

Она отвернулась, настраивая приборы.

Что уж там, понять можно. 

— Ты справишься, — сказала я. — Серьёзно. Знаешь, после первых дней на фронте я тоже думала, что поеду кукухой. Это всё кажется совсем другим в вирте, голо-фильме и даже учебке. Но настоящее насилие совсем другое, тут словами не объяснишь. В реале даже с подготовкой это ощущается как эмоциональная, моральная и физическая мясорубка. Но ты, я смотрю, не из опилок сделана. 

— Надеюсь, — бледно улыбнулась она. — А теперь поспи немного. Тебе будет лучше.

— Мне и так хорошо!

— А станет ещё лучше! — отрезала она. — И... спасибо, что вступилась за нас.

— Моя работа, — зевнула я, — защищать и служить. Всё по списку. 

Ложемент сместился, перестраиваясь под режим сна. Я вздохнула и прикрыла глаза.

* * *

Когда я проснулась, Родас снова был в комнате. Правда, без троганья на этот раз обошлось. Зато альданец устроился в кресле неподалёку и нечитаемым выражением на лице таращился на меня. 

— Подрабатываешь медбратом?

— Наблюдаю за тем, как функционирует твоя модификация, — ответил он невозмутимо. — Я получил от медика твои ТТХ и озадачен. Для чего тебя вообще создавали?

Я фыркнула.

— Слушай, ну это прямо философский вопрос…

— Я не о тонкости бытия и прочих сомнительных глупостях. Меня интересуют факты. В возрасте пятнадцати лет ты начала получать модификации иммунитета, выносливости, зрения, регенерации. Это всё объяснимо и вполне соответствует программе обучения в лётной школе ЗС. Но некоторые изменения в гены были внесены ещё до твоего рождения. И, честно признаюсь, я не смог уследить за логикой. Какая модификация в тебе изначально заложена?

— У, парень, поверь: этого не знает никто. Ибо логика моей матушки не поддаётся анализу. 

— Любая логика априори поддаётся анализу. 

— Сразу видно, что ты мало общался с бабами…

— С тобой я уже общаюсь довольно долго.

— Это не считается. 

— Почему? Ты совершенно определённо женщина. Даже медик это подтвердила. 

Да уж, умеет же он в аргументы...

Пришлось пуститься-таки в объяснения. 

— На самом деле, основные идеи моей матери оригинальностью не блистали. Другой вопрос, что она никак не могла определиться, чего ей по жизни надо. Так всегда у них было с папой, так закономерно получилось и со мной. Когда у неё спросили, какие изменения вносить, она застопорилась. Понятно, что базовые: почистить от генетических болезней, предрасположенностей и прочего шлака. Но а дальше-то что? Ещё и с отцом у них тогда всё медленно, но верно катилось к разводу, и они никак не могли решить… Чуть срок не проворонили. В итоге худо-бедно сошлись на том, что подкрутят мне гибкость, реакцию и силу. Тут во многом папино влияние было. А вот когда они окончательно погрызлись, мама посреди процесса попыталась всё переиграть. Даже взятку врачам дала, чтобы сделали меня красивей и женственней. Ну, с первым пунктом хоть худо-бедно выгорело, а вот со вторым явно подкачали.

— Предсказуемо, — задумчиво сказал Родас. — С вашими технологиями. А ведь тебя ещё и создали на пятнадцать лет раньше, чем меня, что ещё больше повышает вероятность ошибки.

— Ага… Что?!

Я подозрительно уставилась на бледного и красивого, как картинка, альданца.

— Родас, — позвала ласково, — а тебе сколько лет?

И я снова увидела это: тень смущения, промелькнувшую в его глазах.       

— Физиологически — тридцать. Я почти твой ровесник.

Физиологически, значит…

— А фактически? — не отставала я.

— Ну, как я упоминал, до девяти лет нас дорастили за два года, в специальных капсулах. И потом ещё два раза упаковывали туда же, чтобы прыгнуть до тринадцатилетнего и пятнадцатилетнего возраста…

— Так, сформулируем иначе: сколько лет назад тебя создали?

— Работу надо мной начали около двадцати лет назад.

Отлично, Кат. Тебя можно поздравить. Ещё же и думала, что он странновато себя ведёт… Так стоп. Тут ещё важный вопрос. 

— А из этих двадцати лет ты сколько вне лаборатории провёл?

— Суммарно? Около десяти, пожалуй. А какое это имеет значение?

Ну действительно. Совсем никакого...

Блин. Бедный парень. 

— Ты выглядишь удивлённой, при том что это я тут должен удивляться. Почему ты стала пилотом? Это же нелогично.

— Почему это?

— Тебя пытались сделать модификантом удовольствия. Это объясняет мою… объясняет. На тех гонках было видно, как на тебя реагируют. Но почему ты выбрала полёты? Это же нелогично! 

— Хотела, — пожала я плечами. — Сначала — в память о папе и в лоб маме, а потом загорелась. Это просто моё, знаешь? 

— Но ты могла более эффективно проявить себя на другом поприще. 

— Это вряд ли. Не только нас делают, мы и сами себя делаем. И всё в этом роде. 

Он смотрел внимательно, не мигая, и что-то странное во мне поднималось от этого взгляда. Странный момент, странные разговоры…

— Значит, ты восстала против создателей? Как и мы?

— Извини за новую порцию философской чухни, но все мы на каком-то этапе восстаём против создателей; не все так пафосно, как вы, но сам факт. Об этом даже в старых мифологических книжонках много чего написано. И в этом смысле, мне кажется, с прогрессом всё не очень меняется. 

Родас задумчиво склонил голову набок.

— Возможно, ты права. И всё же странное ты существо. 

— Кто бы говорил, — буркнула я. 

Дальше мне стоило бы захлопнуть пасть, правда. Но весь этот разговор, и атмосфера, и желание проверить теорию, и ещё что-то внутри… в общем, всё это сыграло со мной шутку. 

— Кстати, о странных существах, — брякнула я. — Хочу эксперимент.

— Что? 

— Ты знаешь, каково это — ко мне прикасаться. Я тоже хочу.  

Пару мгновений он молча смотрел на меня. В глазах его вспыхивали и гасли искры, и я подумала, что это похоже на индикаторы перезагрузки сервера. 

Ну что, Кат, есть у тебя пока боеголовки в ракетоносце! Ты всё ещё умеешь удивлять этого конкретного телепата. Пусть сомнительное, а достижение!

— Хорошо, — ответил он наконец. — На проведение обратного эксперимента согласен. 

Интересно, мне показалось, или у него голос немного охрип?

Я смотрела, как он очень медленно встаёт и шагает ко мне. И думала об этих “богах”, детство которых прошло в пробирках и лабораториях. 

Физически Родасу тридцать лет. Тело, интеллект и прочее полностью соответствуют, если я хоть что-то понимаю в альданских игрушках. 

Но его реальный жизненный опыт — всего двадцать лет. Причём половина из них пришлась на лабораторию, и чуйка мне нашёптывает, что было это явно не про здоровый опыт. И даже десять лет относительной свободы, которые ему перепали, преимущественно прошли в маске. На войне. Где, конечно, один год за десять, и взрослеют все быстро, но… немного не в том смысле, из которого что-то здоровое может получиться.

Так вот, с учётом этого всего кажется мне, что Родас очень неплохо справляется… со своим дефектом. 

С человечностью.

— Мы можем начинать, — он склонился надо мной, и очень противоречивые эмоции отражались в его глазах. 

Как будто он и предвкушает, и опасается. 

Странно. Он же не может всерьез верить, что я способна как-то ему навредить? Чисто физически? Или тут что-то другое? Но отступать — поздно.

Я протянула руку и, не разрывая зрительного контакта, осторожно прикоснулась к его щеке. 

Его кожа, белая почти до синевы, и правда была на ощупь совсем не похожа на человеческую: сразу читается, что плотность другая и текстура тоже. Да и горячее он был обычного человека. Но в целом… Я осторожно обвела его лицо, коснулась алых волос — жёсткие, как тончайшая проволока…

— Смотри, не порежься, — голос у него таки охрип, зуб даю, — с твоей дурацкой мягкой кожей это вполне может случиться. 

— Моя дурацкая кожа только на вид мягкая, — улыбнулась я. — на деле она не хуже твоей. 

— Это необъективно. 

— Мне нравится так думать, — сказала я, запутавшись пальцами в его волосах, — и ты всерьёз веришь, что в этой ситуации вообще есть что-то объективное?

Он промолчал. И правильно сделал, потому что для меня, давно и прочно взрослой девочки, это всё казалось очень... личным.

Пожалуй, в большей степени, чем все старания симпатичных мальчиков в соответствующих заведениях, у которых мне доводилось бывать.

А ведь Родас даже не касался меня. Не говорил пошлостей, не отпускал сальных шуточек, не улыбался. Но напряжение между нами было такое густое, что его можно было, казалось, жрать ложкой. Воздух будто стал горячим. И этот взгляд…

Я снова провела руками по его лицу, слегка прикоснулась к губам. Твёрдые. Интересно, каково такие целовать?..

И да, именно поймав себя на этой мысли, я дала себе хорошенького такого ментального пинка. 

Что за ерунда вообще?! Кат, у тебя совсем крыша протекает, что ли?!

Я отдёрнула руки.

— Эксперимент окончен, спасибо! Очень познавательно. 

— Если бы все эксперименты надо мной проходили так же, — ответил он тихо, не отрывая от меня взгляда. — И ещё…

Теперь он протянул руку и осторожно, медленно прижал ладонь к моей груди, прямо напротив сердца. 

По любой логике я должна была испугаться. Видела, на что способны эти обманчиво-изящные ладони. Помню, что случилось с пиратами.

Только вот проблема в том, что мне не было страшно. 

— Твоё сердце, — сказал он тихо, — оно так плохо сделано. Я позабочусь о том, чтобы его заменили, но пока должен прислушиваться к его ритму. Сейчас оно снова стало стучать намного быстрее. Почему?

Да уж. С чего бы это. Прямо загадка века!

— Не знаю, — ответила я раздражённо.

Его губы дрогнули в намёке на улыбку. Всё он прекрасно знает! И издевается надо мной.

— Я раньше не прислушивался к твоему сердцу. За усталостью и голодом перестал следить за этим показателем. Но теперь я знаю, как легко оно может остановиться… И не позволю этому случиться.

— Почему?

Родас убрал руку и пошёл прочь. Мне казалось, ответа я уже не услышу, но у самого порога он таки соизволил выдать:

— Ты странная. Мы оба восстали против своих создателей, у нас похожий дефект и общий лучший друг. Это… интригует. Мне хочется провести ещё эксперименты. Возможно, я многое пойму… Но пока отдыхай, Вихрь-14. Не стоит нагружать твоё нынешнее сердце. 

Когда дверь захлопнулась за ним, я ещё долго таращилась на неё, не зная, что думать и чувствовать.