глава 12

— Что бы ты ни выбрала, я буду с тобой, и ты победишь,

но в любом случае ты что-то потеряешь.

(х/ф «Если я останусь»)

— Виктор Сергеевич, вы умеете первую медицинскую помощь оказывать?

— Последнюю умею. Медными пятаками глаза закрывать.

(А.Иванов «Географ глобус пропил»)

«В горнице моей светло.

Это от ночной звезды.

Матушка возьмет ведро,

Молча принесет воды…

Красные цветы мои

В садике завяли все.

Лодка на речной мели

Скоро догниет совсем…»*

Дальше второго куплета я не помнила слов, потому и «крутила» эти два четверостишия по кругу с небольшой паузой, в которой просто тихо мычала Рихарду мелодию грустной и трогательной песни. Три дня пересказывала ему перед сном сказки Шарля Перро. Какие знала. Изложение гайдаевских комедий не пошло — не то настроение, а вот Толкиена после завтрака приходили слушать даже близнецы Бикерстаффы. Сидели в уголочке мышками с горящими глазками. Живой интерес на физиономиях. Шахерезадой себя чувствовала, но такое внимание льстило, что ни говори.

Зарядили дожди. Небо хмурилось и плакало, будто сама природа печалилась вместе с людьми, вытягивая из них последние капли сил и надежды. Спальня Морана погрузилась в беспросветные сумерки, навевая тоскливые песни моего мира.

— Это колыбельная? — прозвучал девичий голос от дверей.

Вздрогнула от неожиданности и резко выпрямилась. Мышцы на пояснице, растянутые от неудобной позы, с облегчением приняли анатомически правильное положение. А ведь казалось, что устроилась более-менее удачно, оставаясь попой в кресле, а верхней частью тела на постели больного, уложив щеку в широкую теплую ладонь мужчины, как в колыбель.

На пороге нерешительно замерла Розина с букетом садовых цветов.

— Ты меня напугала, — посетовала, вставая, чтобы немного размяться. — Откуда такая прелесть?

— Простите, я не хотела. — Не хочет переходить на «ты», ну и не надо! — Садовника попросила срезать. У нас так пышно розы не растут на открытом воздухе. Только в оранжереях.

Девушка прошла вглубь комнаты и огляделась в поисках вазы.

— На подоконнике, — подсказала, где искать емкость. — Так почему не растут?

— Земля скудная и холодно. Наше графство расположено на север от Тормонда. Море, пустоши, сильные ветра. А вы откуда?

Как-то я не была готова к таким открытым вопросам, потому и с ответом задержалась, бросив сухо:

— Из Готуара.

— О… — стушевалась гостья, — я слышала, там тяжелая жизнь.

— Наверное.

Вздохнула недовольно, не желая продолжать неудобную для меня тему. Сказать по правде, я вообще не представляла о чем с ней говорить, а потому схватила кувшин и сбежала в ванную комнату за водой для цветов. Выходя с наполненным сосудом, замерла на полпути от представившейся картины. Девица Бикерстафф стояла над моим графом и вглядывалась в его лицо. И такие у неё были глаза, что у меня невольно дрогнули руки, и ревность царапнула когтистой лапой в груди. От мысли, что вонзилась в голову, сделалось дурно: а не увлечена ли виконтесса Рихардом? Мало ли что там Лео пел о своей любви? Кто нравится самой Розине, я не знала, и об ответном чувстве с её стороны виконт не говорил.

С такой нежностью и болью не смотрят на мужчину, к которому равнодушна!

— Как жаль, такой молодой…

От её тихого шепота кувшин мелко затрясся в руках, грозясь расплескать жидкость через край. Мысли заполошно заметались в панике. Что же это делается? Ведь достаточно только одного её слова, и помолвке с Карре не быть. И как же ему тогда жить дальше? А мне? Знать, что где-то есть женщина с разбитым сердцем.

О, какая же самоуверенность! Осколки, возможно, придется собирать мне. И свои, и виконта.

Запуталась и поразилась: то есть я даже мысли не допускала, что Морану могла приглянуться эта барышня? Любовь слепа. Карре, пронзенный стрелой Амура, мог и не видеть, какие чувства возникли меж этими двумя!

Остановись, Анна! Остановись, пока не отравила себя ревностью!

— Как чувствует себя ваша тетушка? Все еще мучается мигренью? — Шаркнув подошвой туфли об пол, заявила о своем возвращении в спальню.

Гостья даже не дернулась! Медленно, словно нехотя развернулась в мою сторону. Улыбнулась грустно.

— Ей лучше. Баронесса заварила ей какие-то травы… — оборвав себя на полуслове, Розина вдруг заметно занервничала. — Бесса Анна, я хотела у вас спросить: его сиятельство сказал, что вы хорошая знакомая его сына и племянника, это так?

— Про хорошую он, конечно, немного преувеличил, но… да, знакомая.

— Какой он?

— Кто? — Моргнув, непонимающе уставилась на виконтессу. Буря в душе набирала обороты.

— Леонард Карре.

Я от облегчения прикрыла глаза, матюгнувшись под нос. Чуть не разрыдалась, ощутив себя сдувшимся шариком, из которого выпустили ядовитый газ.

— Он очень хороший. И как человек, и как друг, и как брат. Порядочный и добрый, — заливалась соловьем на радостях, что не моего графа касается интерес. — Почему вы спрашиваете?

— Отец настаивал на помолвке с его сиятельством, а я не хочу. Мне понравился другой, но он оказался обручен с леди Софией.

— Договор расторгнут.

— Я знаю, но папенька с тетушкой не одобрили мой выбор, — совсем уж убито промямлила Розина.

— Это еще почему? — Моя сущность встала на дыбы: чем это Лео им не угодил?

— Его связи с женщинами… До моих опекунов дошли слухи о неблагонадежности его милости.

Ясно. Слава о твоих победах на любовном фронте, виконт, бежит впереди тебя.

— И вы сомневаетесь. Боитесь.

Излишне нервно наполнила водой вазу, водрузила букет.

— Я не знаю, но очень хочу поверить.

Вот и я не знала, что сказать девчонке. Кто я такая, чтобы с пеной у рта уверять её в благородстве обсуждаемой личности? Заверять в его искренней любви? А если я ошибаюсь? А если в один прекрасный день, как в песне, перейдет ему дорогу красивая и смелая? Махнет хвостом, и… вся любовь к златокудрой розочке-Розине растает как дым.

Растерянно посмотрела в глаза виконтессы.

— А если он первый раз в жизни полюбил? Полюбил так сильно, что готов измениться? Уже изменился. Дайте ему шанс!

Девушка от моей пылкой речи густо покраснела и, тихо улыбнувшись, промолвила:

— Вы очень хороший друг. Я вижу, как трепетно он к вам относится. Прислушивается к вам, делится мыслями, спрашивает советы. Это невольно зарождает зависть. Да, я завидую вам. Вашим отношениям. Свободному общению.

— Что вам мешает?

— Анна… — тихим шелестом донеслось со стороны кровати.

Бросилась к Рихарду. Пусть разбираются сами, кому что мешает, мне сейчас нет дела до чужих страданий — мой граф зовет меня!

Лицо мужчины исказила болезненная гримаса. Суетилась над больным, а у самой холод по спине подбирался к шее. Кожа на лице Морана стремительно бледнела, скулы заострились, а глаза будто вваливались, синея вокруг век. Сиплое дыхание вырывалось из горла.

Что? Что такое?!

— Найди Тельму! — крикнула девице. — С ним что-то происходит. Быстро! — Застучали часто каблучки виконтессы, удаляясь по коридору. — Где больно, милый? Что тревожит? Скажи что-нибудь! Очнись!

Затравленно обвела взглядом спальню. Очередное сипение Рихарда ударило по нервам. Сорвалась с места в бесполезной попытке что-то делать, куда-то бежать. Металась по помещению, хватая что ни попадя.

Где все? Почему так долго идут? Зачем прижимаю к груди какую-то книгу?

Споткнулась.

Что я вытворяю?

Вернулась. Обхватив голову любимого руками, неистово зашептала:

— Не смей, слышишь! Не смей меня бросать! Борись! Ты сильный, борись!

— Позвольте, госпожа! — Меня мягко, но решительно оторвали от графа.

Безропотно отошла на два шага, уступая место незнакомцу. Я пропустила чей-то визит? Замуровала себя в покоях Морана и знать не знаю, что творится в доме.

Между тем мужчина… да какой там — молодой парень быстро осмотрел больного, схватил ложку со столика, ловко разжал ею стиснутые судорогой челюсти и молниеносно просунул между ними какую-то пастилку серого цвета. Так же шустро убрал пальцы и столовый прибор, удачно избежав клацнувших зубов.

— Успели, — удовлетворенно выдохнул незнакомец и разогнулся, позволив себя рассмотреть.

Он был высокий, худой, нескладный, сутулый, носатый и в очках. В кругленьких таких, а-ля Гарри Поттер. В мокром плаще с пелериной и потертым донельзя маленьким чемоданчиком. Гадать не надо — прибыл новый лекарь, о котором говорила моя ведьма.

Оглянулась на шум за спиной. Комнату заполняли люди, слуги столпились в дверном проеме. Расталкивая всех, сквозь толпу пробился Гектор Карре.

— Разойтись! — рыкнул он на собрание зевак. — Гантер, что? — Вперил в эскулапа острый взгляд.

— Он пойдет на поправку? Что вы ему дали? У вас был опыт лечения таких травм? — посыпались из меня вопросы.

У Рихарда выровнялось дыхание, цвет лица стал ненамного, но все же близок к живым краскам.

Парень, покосившись на хозяина дома, нерешительно откашлялся, продолжая держать запястье Морана, словно определял его пульс.

— Позвольте мне привести себя в порядок с дороги и обследовать пациента. Я ничего не скажу вот так сходу.

Я ждала чуда. Все ждали чуда. Но его не произошло. Молодой маг-целитель не привез с собою панацею. И на дне его дряхлого саквояжа не завалялась надежда. Силы оставили меня. Безнадега накрыла с головой. Остались нескончаемые слезы и боль, что разрывала сердце. Удушливым туманом заволокло все в груди, не позволяя легким вздохнуть в полную силу.

Ноги несли меня на улицу, подальше от людей, из этой комнаты. На воздух! Мне нужен был воздух. Свежий, в большом количестве. В огромном! Проглочу весь. Захлебнусь. Может, тогда станет легче.

Задыхалась от накатывающей истерики. Бежала от свидетелей и утешения. От участливых и скорбных взглядов, крепко зажав рот рукой, из которого рвались жуткие звуки.

Мокрый сад представлял унылую картину. Капли падали на лицо, смешиваясь с солеными дорожками на щеках.

Не дойдя несколько шагов до беседки, остановилась. Пусть небесная влага омывает меня. Тяжёлым взмахом налетал ветер, чаще и гуще бил косой дождь, хлестал по плечам, бил по спине тысячами плетей. Сдавленный, полный боли нечеловеческий звук оцарапал горло. Выла страшно, долго, пока не сорвала голос.

Сколько я так простояла, дрожа всем телом и промокнув до самых панталон, не знаю. Целую вечность.

Грудь запекло. Оберег нагревался медленно, но неотвратимо. Не двигалась с места, пока кожу не начало обжигать настолько, что стало невозможно терпеть.

Заскочила под крышу садового строения.

— Что тебе нужно? — Вытянула кругляш из-под ворота, растерла дождевую влагу со слезами по лицу. Амулет пульсировал свечением в рваном ритме. — Хочешь мне что-то сказать?

Зажала в руке горячий кусок металла, и явь подернулась серо-фиолетовой рябью. Я только успела понять, что оседаю на деревянный настил беседки, и сознание мягко уплыло туда, где неяркий мягкий свет настенного бра ложился на кухонный стол…

…За которым сидят двое за беседой. Кофейный аромат вперемешку с ликерным витает в воздухе, просачиваясь сквозь неплотно закрытые двери. Летит, достигая прихожей. Прохладная стена за спиной. Стою за углом, вся обратившись в слух.

— Алина, отказали в «Востоке», давай обратимся в «Капитал-Банк»! У них и процент ниже, и сроки приемлемые.

Женщина тяжело вздохнула, звякнула ложечка о край чашки.

— Три миллиона, думаешь, хватит?

— Вполне. Чего ты боишься? Мы отобьем эти деньги за год!

— А кто выступит гарантом, Серёж?

— Я найду людей. Надежных.

— Мне нечего предъявить в качества залога, кроме машины и квартиры. Если что-то пойдет не так, мы с дочерью останемся на улице.

Меня начинает бить крупная дрожь.

Откуда-то понимаю, что «пойдет не так» — это слишком мягко сказано. Все рухнет. Не останется ничего. Будет страшная беда.

Но откуда? Может быть, подсознательно чувствую в предложении Сергея Ширяева подвох. А может быть, у меня предвзятое отношение к маминому другу и коллеге? Но если быть до конца откровенной с собой, то этого козла я терпеть не могла. Хитрый прищуренный взгляд, слащавая улыбка…

Нет, нет, здесь другое. Упрямая, абсолютная, прочная уверенность в трагическом исходе дела.

— Разрешишь остаться? — понизив голос до шепота, спрашивает мужчина.

— Серёж, дочь дома, — женщина виновато пытается отказать.

— Поехали ко мне.

— Поздно уже, — неуверенно сопротивляется мать соблазну…

Виски неожиданно прострелило болью, успела только подумать: зачем артефакт показывает мне прошлое, к чему мучить меня тягостными воспоминаниями, как вдруг произошло то, чего никогда не было в тот поздний вечер…

Вот я отрываюсь от стены и захожу в кухню.

Ловлю чуть растерянный и вопрошающий взгляд матери. Прикипаю к нему. Что-то говорю. Горячо убеждаю, держа за руки родного человека. Делаю обвинительный жест в сторону гостя, отчего мужчину буквально перекашивает.

Родительница смотрит на Ширяева. В её глазах вопрос.

Друг меняется в лице и со злой снисходительной улыбочкой выдавливает:

— Ты будешь слушать эту чушь? Нет, ты только вдумайся, Алин, что она несет! Это же бред сумасшедшего! Обвинить меня в мошенничестве! Она у тебя вообще с головой не дружит?..

— Пошел вон, — звучит тихий глухой голос матери, вклинивается шилом в эмоциональную речь гостя. Её не столько цепляют слова дочери — до женщины не успел дойти их смысл, сколько затронул насмешливый тон и выражение лица старого друга. Чужое, наглое, презрительное. Она будто только сейчас разглядела его и поразилась собственной слепоте.

Смена кадра, и вот господин Ширяев что-то кричит уже в коридоре. Мне не слышно, не разобрать. Только по каменному лицу родительницы и губам её коллеги по работе могу определить, чем сейчас он награждает «дуру Векшину». Какую гадость выплескивает на головы хозяек квартиры.

Дверное полотно с грохотом захлопывается.

Тишина. Не успеваю осмыслить увиденное, как перед глазами стремительно замелькали события, словно нарезка кадров кинофильма о благополучной жизни двух женщин. Дом, море, выпускной в университете, открытие маленького бутика кожгалантереи в дорогом торговом центре, свадьба… мамина свадьба с каким-то дядькой! Я держу за руку парня, а на моем безымянном пальце обручальное колечко. Лица не вижу, только чувствую безграничную нежность к своему избраннику и душевное тепло, исходящее от него. И везде мы вдвоем с мамой. Неразлучно, неразрывно. Счастливые и обе любимые…

Вобрав, впитав в себя весь этот сумасшедший калейдоскоп из жизни, которой не было, но вполне себе могла быть, почувствовала, как подступает тошнота и я тону, тону, тону в вязком сизом мареве, зависаю в нем, как в киселе. Барахтаюсь, нелепо дергая руками и ногами, потом замираю в тщетной попытке освободиться. Весь учинённый оберегом бардак в моей голове потихоньку устаканился, давая возможность понять и проанализировать видения. Прийти к мысли, от которой задохнулась: артефакт предлагал мне вернуться в прошлое и изменить его! Господи, это так просто! Вот он, шанс, его тебе милостиво вкладывают в руки, подталкивают к правильному, но рискованному решению. Оказаться в своем мире на два года назад и спасти жизнь родному человеку. Кто же от такого подарка откажется?

И я, потерявшаяся в своих мечтаниях, сказочных грезах, забыв обо всем на свете, уже готова была согласиться, принять предложение оберега, как внезапно субстанция как живая выплюнула меня на нескошенный луг с высокой травой. Или я сошла с ума, или отчетливо услышала смачный звук, сопровождающий это действо.

Ромашка — желто-белым ковром стелется, куда ни кинь глаз! Ни конца ни края этой солнечной роскоши!

Зачем я здесь? Растерянно оглядываюсь в поисках ответа.

— Догоняй! — Звонкий детский голос нарушает идиллию покоя на поле под голубым небом с пушистыми облаками.

Захлебнулся жаворонок в вышине, метнулся в сторону. Малыш в белой рубашонке бежит — одна темная головенка торчит над высокими стеблями цветов. За ним, подобрав длинную юбку, несется… несусь я! Раскрасневшаяся, растрепанная, счастливая!

— Я больше не могу! — кричу вдогонку мальчугану и, тяжело дыша, падаю звездой в мягкие травы.

Большая серая птица пролетает над той Анной, устремляясь за пацаненком.

— Р-рич, Р-рич! Нюр-рка капитулир-ровала! Нюр-рка капитулир-ровала! Дер-ржи Р-ромку!

Мое сердце забилось, заколотилось как сумасшедшее. Рихард живой? Но как? Как такое возможно?!

Вздрогнула от неожиданности, когда за спиной всхрапнула лошадь. Это же Ахалаш!

— Орест, следи за ним! — кричит всадник вслед попугаю, преследовавшему ребенка.

— Я здесь! Не затопчите меня своими копытами! — немного испуганно орет другая Аннушка из своего укрытия и, вскинув руку, машет, вырисовывая кистью круговые «пируэты».

А я во все глаза смотрю на Морана и не могу поверить в то, что вижу. Пораженная, изумленная, боюсь даже громко подумать об очевидном.

Мужчина молча спрыгивает с коня и со словами: «Дружочек, карауль!» ныряет рыбкой к женщине. Цветы скрывают пару от моего взора. Заливистый смех — той девчонки из другого мира — разносится по округе.

Семья. У нас семья. И этот темноволосый карапуз со звонким голосом — наш сын?..

Перед глазами все закружилось, враз стирая видение безмятежного иллюзорного будущего.

Застонала, приподнимая тяжелую, как чугун, голову. Отползла задом к ограждению беседки, откинулась на решетчатую стенку из тонких реек. В ушах затихал шум, словно волны при отливе медленно покидали берег, шурша галькой. Взгляд прояснялся. Сняла с шеи оберег.

— Выбор, говоришь? — Усмехнулась зло. — Жестоко, не находите, мистер Таурон?

С ненавистью сжала в кулаке артефакт.

Аста, Аста, какое же чудовище ты создала! Монстра, что играет судьбами людей и ставит их перед выбором. Трудным. Мучительным. Сколько же можно испытывать своего владельца на прочность? Неужели я не заслужила твоего доверия, подлый кусок металла?!

Вернуться в прошлое или… Или спасти Рихарда. Третьего не дано. Такая вот непростая дилемма.

— Ты безнравственная дрянь! — С яростным шипением швырнула от себя таурон. Рывком поднялась и пошатнулась, слабость еще не покинула тело. — Ненавижу, гад! — Каблук с силой опустился на оберег. — Это нечестно! Ненавижу! Ненавижу!..

Каждое слово сопровождалось жесткой экзекуцией магической вещицы. Как же удачно я выскочила на улицу в туфлях на маленьком толстом каблучке! И сейчас он остервенело втаптывал, вбивал, вколачивал артефакт в мокрый от дождя деревянный пол садовой беседки.

Выдохлась и поникла, склонившись вялым мокрым чучелом над невозмутимо поблескивающим кругляшом на кожаном шнурке. Казалось, ни царапинки, ни выбоинки, ни скола на нем! Удивительная живучесть ведьмовского изобретения!

Подумалось отстраненно: за такое отношение к вещи можно ведь её благосклонности лишиться! И тогда…

— Господи, что же я делаю? — выдохнула пораженно и подняла оберег, когда мысль наконец дошла до меня. — Извини меня, родненький. Прости дуру психованную, не держи зла… — Я, наверное, окончательно свихнулась, потому что шептала слова прощения, гладила, баюкала оберег, и меня ничуть не трогало, что выглядело это более чем странно. И тут случилось такое, от чего просто обмерла от ужаса. — Ой, мамочки!..

Артефакт в моих руках взял и развалился на части!

Точнее сказать, расслоился. Словно когда-то склеенные монетки отвалились друг от друга, и теперь две детальки таурона висели на одном шнурке.

Рядом захлопали крылья. Бейл Орест влетел в беседку, вынырнув из-за стены дождя, и опустился напротив. Мокрый, хоть отжимай! Вперевалочку проковылял ближе. Заурчал гортанно, склонив голову набок, рассматривая результат нервного срыва «пр-ришлой» в её ладонях.

— Перри, это как это? Я же… а он… взял и… — Сглотнула вязкую слюну и выдавила хрипло: — Что же теперь будет?

— Швар-ртуйся, пр-риплыли.

___________________________

* «В горнице» — слова: Н. Рубцов, музыка: А. Морозов.