Глава 12. Артефакты Демонов
«Ветта наверняка что-нибудь наврала в свое оправдание, – тут же сообразила Элиза. – Что-нибудь про мое безумие… нужно быть осторожнее и не болтать лишнего».
– У вас кровь! – со страхом в голосе произнес Артур. – Дайте, я перебинтую… где вы так поранились?
С ее ладони капало на мостовую, капли растекались большими пятнами, и Элиза оставила за собой целую цепочку ярко-алых следов.
– Не помню, – пробормотала Элиза, лихорадочно отыскивая карман и тихонько пряча там наконечник копья. Артур тем временем сорвал с шеи шелковый белоснежный галстук, кипенно-белыми кружевами прижил рану Элизы, бережно обмотал ее руку.
– Идемте, – сказал он твердо. – Вам тут не место. Я отвезу вас домой.
Почти насильно он увел ее, безмолвную и потерянную, прочь от пожарища, от стенающих от жара дубов. Его роскошная золоченая карета стояла чуть поодаль, словно он оставил ее здесь, боясь подъехать к Старой Дубовой ближе и испачкать ее в саже и копоти.
В любой другой день Элиза с удовольствием прокатилась бы в этой карете, выглядывая в окошечко. Но сегодня эта роскошная, белоснежная, словно фарфоровая чашечка, карета чем-то напугала ее. То ли багровыми сполохами, мечущиеся по ее позолоте; то ли отцом Артура, отчего-то сидящим на козлах, вместо кучера.
Старый джентльмен выглядел зловеще. Его монокль кроваво поблескивал, лицо его было перепачкано сажей, отчего вид у отца Артура был лихой, как у прожжённого бандита. На золотых его волосах, аккуратно уложенных волнами по обыкновению, черными хлопьями лежала гарь, а брови опалены, словно он совался в самое пекло.
– Мисс Элиза, – произнес старый джентльмен, стараясь выглядеть галантным насколько это вообще возможно, с его-то видом ловкого скользкого карманника. – Какая встреча! Артур – мне кажется, ты говорил, что наперсток у твоей невесты? Он как раз мне очень понадобился.
Голубые блеклые глаза старика смотрели на Элизу, не мигая, так пронзительно и страшно, что дух захватывало. Но Артур, почуяв замешательство девушки, заступил ее, спрятав от взгляда отца.
– Нет, – ответил он с вызовом. – Ты ошибся. Я сказал, что показывал его мисс Элизе, но не отдавал. Он где-то дома. Приедем, и я тебе его отыщу.
Старик удовлетворенно кивнул и отвернулся, тотчас потеряв к Элизе всякий интерес. Девушка с трудом перевела дух.
– Зачем ты солгал ему?! – удивленная, прошептала она.
– Затем, – упрямо произнес Артур, – что не хочу, чтобы он оспаривал мои подарки и велел их возвращать. Наперсток твой; эта семейная реликвия принадлежит тебе, моей невесте, моей будущей жене. Я так решил!
– Но он все равно у тебя его потребует вернуть!
– Потребует. Но мы поговорим об этом с ним наедине, в более удобной обстановке, не привлекая тебя к нашим разборкам! Я сам все ему объясню и отвечу за свой поступок! Даже своему отцу я не позволю повышать на тебя голос!
На запятках кареты примостился еще один человек, как-то тоже странно смахивающий на скользкого проныру-карманника, а вовсе не на вышколенного лакея. И Элиза отчего-то почувствовала себя глупой клушей, которую похищает банда грязных мошенников, а вовсе не спасает от безумной толпы красавец-жених.
– Живее давайте, – прокаркал он хриплым голосом, утирая красное разгоряченное лицо белоснежным платком. – Сейчас сюда сбежится весь город и нас просто затопчут.
– Но я не хочу, – пискнула было Элиза, но ее никто не услышал. Артур практически силой впихнул ее в экипаж, и, кажется, вовремя: на Старую Дубовую хлынул народ. Кто-то тушить пожар, а кто-то отыскивать в толпе своих родных.
– Улица перекрыта, – с досадой в голосе произнес Артур, выглядывая из кареты. – Придется ехать в объезд, через Лес.
– Через Вечный Лес?! – вскричала испуганная Элиза. – Да вы с ума сошли! Проще вернуться и просто позволить себя затоптать, или сгореть в огне!
Но карета уже мчалась по мостовой, высекая искры колесами, к единственной дороге, не заполненной людьми, а у Артура в руке блеснул белый череп соболя.
– Я смогу о вас позаботиться, – произнес Артур непреклонным тоном, сердито глядя на Элизу. – Я с вами. И я не пустое место. Я из семьи потомственных сильных магов. Пусть о нас говорят что угодно, будто бы свою магию мы купили, но это вовсе не так. Свои уровни я получил сам!
– Не слишком ли самонадеянно?! – вскричала Элиза. – Я понимаю ваше желание показаться в моих глазах мужественным, смелым и сильным, да только поездка по Вечному Лесу – это не шутки! Оставьте ваше мальчишество!
Но карета уже влетела в лесной зеленый туман, и зловещие огни закачались над нею.
Артур выглядел обиженным.
– Спокойнее, – процедил он, стараясь выглядеть хладнокровно. – Здесь совсем немного ехать.
– Немного?! – вскричала Элиза, в ужасе разглядывая проплывающие за окном зловещие черепа, прибитые к деревьям, и раскачивающиеся фонари. – Этого хватит, чтобы разбойники или силы зла вытряхнули из нас душу!
Страшный вой разнесся над лесом, и Элиза в страхе вжалась в мягкую обивку сидения. Сердце ее бешено колотилось.
– Что это? – выдохнула она. – Что это?!
– Всего лишь бродячие собаки, – небрежно ответил Артур, выглянув из окна. – Или не бродячие…
Элиза, не доверяя ему больше, сама выглянула – и обомлела.
Этих собак она не спутала бы ни с какими другими. Черные лоснящиеся Ночные Охотники со сверкающими синими глазами, в ошейниках, украшенных сапфирами, догоняли карету.
«Да это же Эрвин их послал вслед за мной! – сообразила Элиза. – Господь всемогущий, Эрвин сейчас и сам явится, и тогда эти двое – он и Артур, – подерутся, и, чего доброго, убьют друг друга! Что ж ты за глупый хвастун такой, Артур Эйбрамсон! Фанфарон! Распустил хвост, как павлин!»
– Быстрее, быстрее! – кричала Элиза, глядя, как собаки несутся уже совсем рядом, огрызаясь на кучера, охаживающего хлыстом и взмыленных лошадей, и собак, подобравшихся слишком близко.
– Я спасу нас всех! – прокричал Артур, стаскивая свой нарядный костюм и оставаясь в одной рубашке. – Я спасу!..
– Артур! – только и успела взвизгнуть Элиза. Карета наскочила колесом на корень, и девушка повалилась обратно на сидение, задрав ноги и запутавшись в юбках. Артур же, ловкий, как хорек, в раскрытую дверцу выскользнул, и Элиза услышала, как он карабкается на крышу.
«Этого еще не хватало!» – в отчаянье подумала Элиза. Раскрытая дверца хлопала на ходу, а там, за стенами кареты, было слышно, как Артур, вопя, отстреливает преследующих их собак магическими вспышками, срывающимися с кончика его волшебной палочки.
Синие собачьи глаза сверкали за распахнутой дверцей. Элиза видела, как остроухий пес, несущийся рядом, заглядывает в карету, смотрит на нее, словно вопрошая – ну? Спасать-то тебя надо?
«Этот Артур просто дурак! – уже с долей раздражения подумала Элиза. – Погубит себя, и меня заодно, когда карета перевернется!»
Карету снова тряхнуло, и в бок Элизе внезапно ткнулось что-то твердое, длинное. Удивленная, она сунула руку в карман и ахнула: наконечник копья, прорвав ее одежду, теперь стал целым копьем. С трудом Элиза вытащила его, портя одежду, и вскоре в руке ее было грозное оружие, тонкое белое древко с острым, длинным наконечником.
«И как мне это поможет? – лихорадочно соображала Элиза. – Бить собак? Но они не нападают на меня… зачем же они тогда гонятся?! За кем они гонятся?!»
Артур на крыше все еще воевал; словно царь горы, он отстреливался от преследователей, и, кажется, это могло длиться бесконечно. А карета меж тем неслась все дальше и дальше по страшному Вечному Лесу, в самую его чащу, все дальше от города...
«Достаточно приключений!» – подумала Элиза с раздражением. Она высунулась в окно – ветер тотчас вцепился ей в волосы, темная лесная зелень слилась в одно мрачное полотно. Собаки, увидав у нее в руках белое копье, немного поотстали, будто почтительно уступали ей право действовать. Элиза лишь махнула им, и неведомая сила, будто расческа в волосах, провела в лесной глуши светлую прямую дорогу, по которой карета выкатилась в город буквально через пару минут. Собаки отстали, оставшись в темноте леса. Все стихло.
Кони, храпя, неслись по мостовой, но уже медленнее. Страх и кнут не гнали больше их. Элиза, переведя дух, упала на сидение, и ее копье снова стало маленьким перламутровым наконечником, который она понадежнее упрятала в другой карман. Артур на крыше кареты торжествовал победу, хотя, признаться, ему, кажется, не удалось поразить ни единой цели.
«Что ж, – философски подумала Элиза, – он, по крайней мере, попытался. Хотя это было бесконечно глупо с его стороны – решиться ехать по лесу…»
– Они отстали! – кричал Артур радостно. – Отец, ты видел?! Они отстали! У меня получилось!
«У тебя!» – фыркнула насмешливо Элиза.
– Ты спас нас всех, мальчик мой, – прокричал в ответ отец. Голос его неподдельно дрожал от страха и радости. – Ты спас нас!..
– Но не всех, – вдруг промолвил Артур, и оба они смолкли, потрясенные потерей.
«Что! – в ужасе подумала Элиза. – Кто?! Кто погиб?!»
Карета пошла тише, тише, и, наконец, встала. Но еще до того, как она окончательно остановилась, Элиза буквально выпрыгнула на мостовую, и Артур в изодранной батистовой рубашке оказался рядом с ней. Позади, на запятках кареты, уцепившись ссохшимися руками, скрючился тот, кто еще совсем недавно был лакеем. Его одежда была цела, и укусов как будто не было заметно. Но сам он походил на ссохшуюся мумию, и рот на его потемневшем усохшем лице был раззявлен до ушей, будто мертвеца нечто насмешило аж до смерти. С его тела свисали какие-то полупрозрачные нити и лоскуты, с каждым мигом все больше растворяющиеся в воздухе. Элизе казалось, что она слышит печальные стенающие голоса, очень похожие на те, с какими разлетались частицы душ, украденных ведьмой.
Это странное волшебство очень походило на то, будто на покойном был надет какой-то защитный чехол из обрывков этих душ, и собаки его разорвали и истрепали, отчего бедняга и преставился.
– Бедняга Антуан, – произнес старик трясущимися, побелевшими от страха губами. – Они все-таки настигли его!..
– Ты мог бы и побыстрее гнать! – вспыхнул Артур. – Если бы мы раньше вывернули на эту дорогу…
– На какую дорогу? – окрысился старик. – Нет там никакой дороги, и быть не могло! Лошади сами вынесли нас туда, в этот просвет! Деревья, что ли, вырубили…
Пока Артур с отцом ругались, Элиза ускользнула от них, тем более что дорога, которую она сама наколдовала, вынесла ее почти к дому. Оставалось пройти всего ничего, и девушка оказалась на пороге родного гнезда. Признаться, она с тревогой открывала двери, с тревогой пробиралась по пустому холлу, прислушиваясь. Она не ночевала дома! Слыханное ли дело!
Она ожидала чего угодно, от гневной брани до пощечин. Отец был строг и в гневе несдержанный.
Но ничего этого не произошло. Открыв двери и проскользнув в холл, Элиза поразилась тому, какая странная, гнетущая, пугающая пустота стоит внутри дома.
– Что случилось?! – крикнула Элиза вместо приветствия. Ей стало отчего-то очень-очень страшно, будто за одну ночь весь ее привычный мир изменился и превратился в какой-то другой.
Но девушке никто не ответил; слуги все попрятались и не смели высунуться без разрешения. Впрочем, их никто и не звал. Хозяин, который должен был раздавать им приказания, будто забыл о том, что надо есть и пить, куда-то ходить и чем-то заниматься. С замиранием сердца Элиза шла по родному дому, пока, наконец, не услышала смех в библиотеке.
– Папа? – позвала Элиза, но ей никто не ответил.
Причину его веселости она узнала довольно быстро, лишь только появившись на пороге.
Ее отец, маркиз Ладингтон, которого все окружающие знали как сдержанного, холодного и отстраненного человека, сейчас, распаленный, с безумно горящими глазами, в растерзанной одежде, сидел за столом и хохотал, увлеченный какой-то нехитрой карточной игрой.
Элиза ступила ближе. В свете догорающих оплывших свечей она увидела, что глаза у отца красны, словно от недосыпания, а одежда в полнейшем беспорядке, будто он одевался поспешно. Наверное, он спешил отправиться на ее поиски, когда вечером она не вернулась домой, но что-то остановило его. Что-то маленькое, золотое, поблескивающее теперь на его сухом тонком пальце. Вспыхивающее алой капелькой прозрачного янтарика.
Наперсток.
Увидев его в своем доме, почтенный маркиз позабыл обо всем на свете. Об ужине и о пропавшей дочери; о том, что надо одеваться и ложиться ночью спать. Обо всем.
Для него из всего света осталось только это – колода карт да наперсток, и незамысловатая игра. Видимо, он загадывал карту и рукой в наперстке безошибочно вытягивал ее. И это приводило его в неистовый восторг.
– Папа, – робко позвала Элиза. Маркиз, не прекращая своего занятия, мельком глянул на дочь.
– А, нашлась, – небрежно бросил он, тасуя карты. – Тем лучше. Меньше головной боли. Молодец, девчонка! Ты смогла это сделать! – и он расхохотался, как безумный.
– Смогла сделать что? – прошептала Элиза в ужасе. – Отец, ты меня пугаешь! Оставь этот наперсток, ты же сам говорил, что он часть демона! Он изменил тебя до неузнаваемости одним прикосновением! А дальше что будет?!
– Изменил? – холодно переспросил отец, прикуривая сигару от оплывшей свечи. На мгновение он снова стал прежним – собранным, внимательным и холодным. Но только на миг. Затем маркиз снова расхохотался, словно примерил маску и остался доволен этой шуткой. – Да я всегда был таким. Зато теперь не надо прятаться и притворяться! Теперь я могу себе позволить все!
– Все – это что? – уточнила Элиза.
– Наперсток! – ответил отец, показывая ей красивую безделушку. – Я весь город обдеру с этой вещицей!
– Да зачем тебе столько денег, папа! – ужаснулась Элиза. – Мы ведь итак богаты.
– Глупая. Денег много не бывает. И потом, деньги – это власть. Можно отнять человека все, но не забирать, а заставить отработать. Отчаявшийся, совершивший такую огромную ошибку, он будет способен на все, чтобы его уютный маленький мирок не разлетелся на куски.
– Ты не можешь быть так жесток! – в ужасе прошептала Элиза.
– Да почему же нет? – усмехнулся отец, поднимаясь с места. Бессонная ночь и усталость сказались на нем не лучшим образом, он ссутулился и даже стал ниже ростом. – Нужно отдохнуть… а потом нас ждут великие дела!
– Обирать людей – это великие дела?
– Не дерзи мне, паршивка! – озлился маркиз. – Я кормлю и пою тебя, так что будь благодарна! Не тебе осуждать мои поступки! Будь покорна, и тогда наказание тебя минует! Скажи спасибо, что я не высек тебя за то, что ты шлялась где-то всю ночь. Мне не нужна дочь-потаскуха! И молодому Эйбрамсону наверняка тоже не нужна невеста, которая таскается черт знает где. А у него, говорят, еще целый сундук сокровищ. И я хочу получить их все!
– Что?! – вскричала изумленная и возмущенная Элиза. – Вы предлагаете мне стать воровкой?! Обокрасть собственного мужа?! Не бывать этому!
– Поговори еще со мной! – вспыхнул отец. – Я сейчас тебе задам…
Элиза вскрикнула и бросилась прочь, когда увидела, как отец наступает на нее с явным намерением поколотить. Махом она взбежала по лестнице наверх, в свою комнату, обмирая от звука шагов за своей спиной – и напугалась еще больше, распахнув дверь и нос к носу столкнувшись с Эрвином. В лицо ее дохну сердитый зимний холод, качнулись синие лепестки пламени на свечах. Эрвин, мягко, но непреклонно отстранив ее с дороги, быстро шагнул вперед, скользнул бесшумной темной тенью навстречу бушующему отцу Элизы. Вместе с ним на лестницу словно вылилась вся его новообретенная темная сила, черным облаком клубящаяся у его ног, обнимающая его плечи. Элиза вдруг ощутила себя маленькой рыбкой в замерзающем ручье, в котором вода превратилась в кашу с ледовым крошевом. И не вырваться из холодного мира, старшего медленным и похожим на дурной сон.
Вместе с бесшумным, грозным Эрвином на лестницу выскочили собаки, синеглазые Ночные Охотники. Они лаяли; из их красных горячих глоток валил пар, а голоса были неясны, слышны глухо, как эхо вдалеке.
Маркиз тотчас сообразил кто перед ним. Он замешкался лишь на миг, а затем с громким писком перекинулся в юркого соболя и рванул со всех лап прочь. Ночные охотники помчались за ним, но что-то говорил Элизе, что у них нет шансов догнать юркого зверька, который в любую щель просочится.
Эрвин меж тем вернулся в комнату и запер дверь. Элиза даже вздрогнула от звука закрывающегося замка, он показался ей звонче пистолетного выстрела.
– Эрвин, – пробормотала она, растерянная. – Отец… он обезумел… не надо его убивать, это просто наперсток на него так действует… Его можно спасти, догнать и отнять у него эту вещь…
Она лепетала еще какие-то оправдания, выгораживая отца, а Эрвин смотрел на нее неотрывно, сверху вниз, и его сила клокотала, разрезаемая быстрыми синими молниями.
– Нет, – сказал он, наконец, разжав плотно сомкнутые губы. – Это не наперсток. Это его сознательный выбор. Он всегда стремился к этому. Он всегда знал, что с ним будет. И принял магию наперстка.
Глаза Эрвина стали темными, как черные сапфиры, он упрямо мотнул головой.
– Но почему, – с досадой в голосе произнес он, и его голос многократно повторился в грохоте грома, – ты волнуешься об этом негодяе и мошеннике, который без зазрения совести хотел сделать тебя воровкой, больше, чем о нас с тобой?! Больше, – его голос стал тихим и печальным, – чем обо… мне?
– О нас? – повторила Элиза, растерянная. – О тебе?
– Я все знаю, – прорычал Эрвин гневно, сжимая кулаки. Гром грохнул, превращаясь в его голос. – Неужели ты подумала, что я… не почувствовал бы?
Он оказался близко, пугающе и волнующе близко, обдав Элизу своей зловещей мощью, словно порывом сильного ветра.
– Почувствовал что? – испуганная, спросила Элиза, чувствуя, как его ладони вкрадчиво поглаживают ее плечи, так, что совершенно непонятно, чем обернется следующее движение мужчины – нежной лаской или хлесткой пощечиной. Но отчего-то от этих прикосновений словно колючие искры пробежали по коже девушки, жар охватил ее, в груди стало горячо, невыносимо горячо, словно Эрвин коснулся ладонями ее сердца.
– Ты позволяла себя целовать! – грозно выдохнул Эрвин, сжимая ее плечи до боли и привлекая девушку к себе словно самое дорогое свое сокровище. То, что хочется схватить, сжать, измять, растворив в себе без остатка. То, с чем хочется слиться в единое целое. То, чем хочется жить и дышать.
– Почему ты так легкомысленно отнеслась к собственной предназначенности?! – простонал Эрвин. Он очень хотел быть строгим, грозным, пугающим. Он хотел, чтобы Элиза трепетала от ужаса, но его прикосновения были мягкими, словно мед. – Почему ты не подумала обо мне?! Каждый твой вздох, каждый взгляд, каждое твое прикосновение к другому я ощущаю как ожог, как удар по лицу, как остро отточенное лезвие, снимающее кожу с моих губ! Он целовал тебя! Не смей мне лгать, я знаю – он целовал тебя, и ты отвечала ему взаимностью! Ты позволила ему касаться тебя, ты даже позабыла обо мне в тот миг!
– Но Эрвин, – выдохнула Элиза, чувствуя, как его руки сминают ее одежду и рвут – с треском раздирают кружева, крепкую шнуровку корсажа. – Я даже понять ничего не успела тогда…
– Не успела понять! – рыкнул Эрвин, сдирая с ее плеч платье и оставляя на ее коже крепкий поцелуй, болезненный укус, от которого тело Элизы словно пронзило ледяным лезвием до самого сердца. – Не успела понять, что надо врезать ему крепкую оплеуху, но успела понять, что поцелуи так сладки, что на них хочется отвечать, так?
– Эрвин! – выкрикнула Элиза. В ее голосе сплелись отчаяние и сладострастность. Ей хотелось и оттолкнуть Эрвина, дарящего такие обжигающе-ледяные поцелуи, и хотелось привлечь его к себе, прижаться крепче, словно в ледяной омут кинуться в его суровые объятья и дождаться, пока невероятная мука холода превратиться в такое же небывалое, неслыханное блаженство.
– Эрвин… – шептала Элиза, навалившись грудью на стену, распластавшись по ней, ухватившись руками за что-то – то ли за складки драпировок, то ли за шелковые обои. Эрвин злыми рывками освобождал ее от платья, терзал ее одежду, и его руки – ласковые и теплые, – заглаживали ледяные пятна его поцелуев на ее атласной коже. – О, Эр-рви-ин…
Элиза почти рычала, ее трясло и колотило от ломающего болью льда в прикосновениях мужчины, которым он ее наказывал. Нервы ее словно умирали от холода, и оттого теплые вкрадчивые прикосновения, пробуждающие в ней жизнь, казались ей непереносимо приятными. Эрвин надавил на ее поясницу широкой ладонью, заставил обнаженную девушку прогнуться, расставить ноги и подставить под его ласки восхитительную округлую попочку, которую он огладил вкрадчиво и нежно.
Неожиданно его ладонь опустилась на ягодицу девушки резким звонким ударом, оставив алое пятно, и Элиза закричала, заплясав на цыпочках по обрывкам своей одежды. Но Эрвин тотчас же обнял, сгладил боль пальцами, залечил, остудил горящую от удара кожу жадными прохладными поцелуями, постанывая от собственной жадности, от желания этого юного тела.
– Эрвин, – стонала Элиза.
Его пальцы безжалостно нащупали меж ее ног точку, набухшую желанием, сливочно-мокрую, упругую. Эрвин исцеловывал напряженные ягодицы Элизы, покусывал, оставляя на белой коже алые отпечатки своих зубов, а его рука настойчиво ласкала девушку между ног. Бедра ее тряслись как от лихорадки, колени подгибались, Элиза то и дело приседала, стараясь избавиться от мучительной острой ласки. Но рука Эрвина возвращала ее в исходное положение, впиваясь в нежные влажные ткани, и девушка жалобно поскуливала, ощущая на своем лице тяжелое дыхание мужчины, упивающегося ее прекрасной и мучительной агонией.
– Не смей мне сопротивляться, – прошептал он ей на ухо. Кровь стучала маленькими молоточками у нее в висках, пульсировала и обжигала между трясущихся ног. Элиза, позабыв о стыдливости, то и дело смотрела вниз, на собственный дрожащий живот, на свои бедра, извивающиеся, трясущиеся от любовной пытки. И за каждый взгляд Эрвин ее наказывал; заставлял наваливаться голой горячей грудью на стену, такую прохладную, и терзал девушку там, снизу, между ног, еще более безжалостно. Кончики его пальцев осторожно проникали в ее лоно – горячее, мокрое, податливо раскрытое, – и Элиза едва не выла и обмирала, чувствуя накатывающие на нее первые спазмы удовольствия.
– Ты моя, поняла?
Губы Эрвина скользили по ее обнаженной, горячей, покрытой тонким потом спине. Он целовал ее, касаясь осторожно каждого позвонка, и наслаждение прокатывалось по каждому нерву Элизы, обнимало ее тело. Элиза часто и глубоко дышала, словно покорная жертва в руках палача, обезумевшая от страданий.
Его язык скользнул по ее пояснице, вырисовывая на коже извивающейся девушки причудливую змейку. Коснулся ягодиц; коварно скользнул меж ними, и Элиза взвизгнула, ощущая, как мужчина лижет ее меж разведенных ног, жадно, лаская оба отверстия, шумно вдыхая аромат ее возбуждения.
Он вылизал всю ее влагу, прозрачную, сладко благоухающую. Элиза, позабыв себя, крепко зажмурившись, не понимая, что творит, двинула бедрами, направляя ласкающий язык поглубже в свое лоно, еще и еще.
Эрвину это понравилось. Понравилось ее желание, ее одержимость, ее безумие, ее отчаянность, с которой она сама ласкалась, расставляла ноги и коварно замерла, вдруг оказавшись на пике удовольствия и балансируя на нем, затихая, боясь выдать себя хоть звуком и лишиться разрядки.
Но Эрвин не так жесток. Его язык продолжил ласкать часто сокращающееся лоно девушки, рука все так же массироваа ее спереди, и Элиза разразилась стонами, почти криками, отчаянными и откровенными, кончая сильно и бурно.
Эрвин упивался ее наслаждением. В миг экстаза девушка не владела своим разумом, своим телом. Оно двигалось против ее воли, бесстыдно и сильно, выпрашивая еще и еще наслаждения, до боли, до крови, до пресыщения через край.
– Все, все, все! – кричала она, сжимая трясущиеся бедра, не позволяя больше гладить ее, но Эрвин неумолим.
– Еще нет, – отвечает он жестко.
Он сгреб девушку в объятья и отнес ее к постели. Бросил в одеяла, в подушки, словно собственную вещь, и почти тотчас же накрыл ее своим обнаженным горячим телом. Впервые после их ссоры он поцеловал ее – в губы, горячо и порывисто, сцеловывая самые мельчайшие, невидимые, несуществующие следы губ Артура с губ Элизы. Изничтожая саму память об этом человеке и о его ласке. Вытягивая его дыхание из Элизы и наполняя ее легкие собственным, морозным и свежим. Ревниво и страстно. Зарываясь руками в ее растрепанные волосы, заставив ее подставить лицо под его, Эрвина, ласку, целует и целует, пока не слышит дрожащий стон, полный вожделения.
Элиза лежала под ним покорным и мягким расслабленным телом, с готовностью раздвинув колени. Эрвин еще не насытился ее телом, не нацеловал жарких острых сосков, не упился мягкими округлостями, когда ее тело снова запросило ласки, той, что сводит с ума и заставляет кричать. Девушка нетерпеливо возилась, двигала бедрами, потираясь о его вставший член, прижатый к ее мокрому лону, и коварно пыталась на него надеться, принять в себя.
– Ты хорошенько запомнила, кому принадлежишь?
Эрвин пошире развел ее ноги, крепкой головкой члена провел по истекающему соком лону девушки. Элиза заскулила, чувствуя, как его член скользит по ее возбужденным губкам, как он надавливает на чувствительный вход, тревожа его до мелких чувствительных спазмов.
– Да, – пролепетала она заплетающимся языком, абсолютно пьяная от возбуждения, от аромата сладкого пота и собственного распаленного, раскрытого тела. – Возьми меня… Пожалуйста! Ты же знаешь, что я только твоя. Я ни с кем не была, кроме тебя. И никогда не буду. Я твоя. Я люблю тебя!
Эрвин позволяет себя уговорить. Его огромное сильное тело накрывает Элизу, и она ощущает себя крохотной и беззащитной под ним, мощным и почти пугающим. Его член толкнулся меж ее ног и с небольшим усилием проскальзнул внутрь ее узкого жаркого лона. От первого проникновения, самого сладкого, Элиза словно забылась, растворяясь в удовольствии, и Эрвин свое движение отметил чуть слышным стоном наслаждения.
Она закрыла глаза, обняла Эрвина за шею и даже задержала дыхание, когда он взял ее, толкаясь в ее тело неспешно, но глубоко, проникая до самых чувствительных точек в ее теле, замирая и заставляя ее трепетать, нанизанную на его член. Элиза чувствовала себя распятой, покоренной, не властной над собой. Проникновения в ее тело дарили ей восхитительное чувство почти рабской покорности. Ее собственное тело не принадлежало ей; оно только Эрвина. И только он будет решать, сколько его ласкать. До пресыщения. До изнеможения. До агонии удовольствия. До безумия.
– Еще, – шепчет Элиза, растворившись в ласке. Наслаждение снова наполняет ее тело неспешно, но полно, вместе с глубоким осторожным проникновением. Элиза бессильно уронила руки, захлебываясь собственным дыханием и стонами.
– Еще, еще!
Удовольствие омыло ее, как океан, наполнило ее тело горячей пульсацией. Элиза стонет протяжно и беспомощно, расставляя ноги шире, принимая Эрвина все податливее и охотнее. Она отчаянно цапает ноготками его мощную спину, оставляет длинные красные полосы на его влажной коже, приникает к нему и трясется, как лист на ветру. Напрягая все свое тело, она потушила в себе невыразимое наслаждение и всхлипнула, погружаясь в него с новым неторопливым толчком члена в свое тело.
Страсть пролилась горячими вином в ее сердце, страсть охватила все ее существо, заставила кричать и извиваться под неспешно движущимся Эрвином, ласкающим ее так сильно, так глубоко, так полно. Элиза старается сама двигаться быстрее, чтобы приблизить развязку, но Эрвин ухватил ее за бедра, подчиняет себе и своим неспешным движениям. Элиза заскулила, закусив губы, ощущая каждый миллиметр движущегося в ней члена. Неспешно, но сильно и глубоко. Нежно, но настойчиво. Ритмично и размеренно, приближая удовольствие. Все ближе, ближе, ближе…
Член Эрвина скользил на самом чувствительном месте, на узком входе, растягивая нежные ткани, и Элиза закричала, зарычала, словно тигрица, выдыхая свое наслаждение, когда оно накатилось на нее душной волной, сжав ее тело спазмами и заставляя девушку биться и изгибаться на члене Эрвина.
Он вошел в нее в последнем толчке глубоко и излился там, но Элизе мало этого. Она терлась об мужчину, словно кошка, она цапала его ноготками, она целовала его губы – порывисто, хаотично, – и затихла, наконец, крепко обхватив Эрвина ногами, чуть двигаясь, словно ее укачивают волны, ощущая в себе его семя.
После они лежали на истерзанной кровати, уставшие, разгоряченные, и обменивались неторопливым, нежными и сладкими поцелуями.
– Почему ты не дождалась меня? Почему ушла? Ведь это опасно.
– Первый проводил меня.
– Первый?!
Эрвин, который до сих пор лежал, вытянувшись во весь свой исполинский рост, и поглаживал горячее плечико Элизы, вдруг подскочил, словно она сообщила ему о войне, и уставился на нее. В глазах его плавал страх.
– Нужно было догадаться! – прошептал он. – Первый!.. он не упустил бы своего шанса, никогда! Что он сказал тебе? О чем ты говорила с ним?
– Обо всем, – твердо ответила Элиза, усевшись в постели и без страха глядя в сапфировые глаза любовника. – Он мне все рассказал.
– Что – все?
– О Четырнадцатом. О мести за него. О том, что ты ищешь артефакт, украденный у него. И о том, что винишь его, Первого, в смерти Четырнадцатого.
– Какая откровенность! С чего бы?! – со смехом вскричал Эрвин, подскочив с постели. Его расслабленности как ни бывало. Темная сила, клубясь, налетела на него, одевая в черные, с сапфирами, одежды. Из темных углов, поблескивая умными глазами, выступили черные собаки в драгоценных ошейниках.
– Что он попросил у тебя взамен? – очень тихо и очень яростно спросил Эрвин, глядя на Элизу так, что ей захотелось провалиться сквозь землю. – Что? Не говори, что ничего. Первый не из тех, кто умеет быть бескорыстным. Он во всем ищет свою выгоду. Он слишком хитер. Итак?..
– Он просил помочь ему с помощью артефакта Четырнадцатого…
– Но это невозможно! Невозможно! – взорвался Эрвин. Его голос загрохотал громом, за окном сверкнули молнии и ливень лизнул стекло мутной волной. – И он знает это!
– Что это за артефакт такой? – изумилась Элиза.
– Это сердце Четырнадцатого, – в муке выкрикнул Эрвин. – Негодяй вырвал у него безупречное хрустальное сердце и вставил в свою грудь! Попробуй, отыщи его! Он живое; оно бьется. Как ты найдешь его? Сможешь вырвать сердце у живого человека?! Первый просто обманул тебя! Что еще он просил? Кровь? Ночные Охотники отыскали тебя по ее запаху. Ею пропах весь лес. Каждое дерево. Это он ранил тебя? Первый?
– Нет, я сама порезалась, – ответила Элиза. Однако ей вдруг подумалось, что порезалась-то она об вещь, которую ей Первый всучил. Не для того ли, чтобы Ночные Охотники ее чуяли и приглядывали за ней?..
– Я оторву ему голову, – прорычал Эрвин, щелчками пальцев подзывая собак. Боже, как их было много! Кажется, весь дом наполнился цокотом собачьих когтей по полу! – Положу в сундук и продам негодяям за пятак!
– Эрвин, он не причинил мне никакого вреда, – пыталась уверить его Элиза. – И нисколько не обманывал меня!
– Даже не пытайся защитить его, – холодно ответил Эрвин. – Он не уйдет от моего гнева.
Собаки собрались вокруг хозяина, глядя на него преданными глазами, вытягивая острые морды и потявкивая от нетерпения.
– Сторожите ее, – велел Эрвин. – Всякого хорька, что попытается сюда проникнуть и превратиться в человека, душить.
– Прошу тебя, – произнесла Элиза, сообразив, что Эрвин хочет уйти. – Не нужно сердиться! Не уходи! Эрвин!
Но тот не слушал. Тьма, пронизываемая синими молниями, окутала его, на миг развернулись черные огромные вороновы крылья, всплеснули – и никого не стало, кроме псов.
***
…Своим молниеносным появлением Эрвин сшиб Первого со стула, тот покатился кубарем по полу, закрывая лицо руками от секущего ветра, поднятого черными крыльями.
– Охо-хо, – прохохотал Первый хрипло и совершенно безумно, когда Эрвин настиг его одним прыжком и прижал к стене, стиснув горло рукой с черными лакированными когтями. – Я вижу, твоя юная любовница исправно снабжает тебя силой! Поздравляю!
Ладонь Эрвина сжималась все сильнее, синие глаза сверлили задыхающегося Первого яростным взглядом, но тот продолжал улыбаться и смеяться, совершенно обаятельно.
– Прекратишь ли ты паясничать хоть когда-нибудь? – прорычал Эрвин.
– Даже когда меня закапывали, – прохрипел Первый, издеваясь, – я пел похабную песню, и им пришлось пристрелить меня, чтобы я заткнулся…
Эрвин отпрянул от Первого так же неуловимо-молниеносно, освободив его горло от хватки, и тот надсадно закашлялся, похихикивая.
– Что ты задумал, – прошипел Эрвин яростно.
– То, что я задумал, – хохотнул Первый, – я уже выполнил.
– Выпросил у девчонки крови?! – от этих слов Эрвина Первый хохотнул и преувеличенно-вежливо склонил голову в согласном жесте. – Выбросил в лесу?
– Но я же дал ей лучшую в мире защиту, – притворяясь обиженным, проговорил Первый. – Да и ты присмотрел за ней… что могло случиться?
Эрвин насторожился.
– Что за защиту ты ей дал? – произнес он подозрительно. Первый, словно довольный кот, сощурил единственный алый глаз.
– А она не показала? – невинно поинтересовался Первый. – Какая послушная девочка. Я сказа ей, что показывать копье Четырнадцатого никому нельзя.
– Копье Четырнадцатого?! – взревел Эрвин, и гром снова загрохотал, потряс дом Демонов. – Что ты натворил!..
– Это совершенно безопасно для нее, – посмеиваясь, ответил Первый. – Она же его удержала. И даже воспользовалась им как будто? Нет? Разве нет?
– Этого не может быть, – прошептал Эрвин. Глаза его сделались черными и страшными. – Не может быть!.. Что ты натворил!
– Я, – жестко и хлестко выкрикнул Первый, окрысясь и мгновенно прекратив смеяться, – сделал то, что должен был сделать ты – я усилил нас! Я возродил Четырнадцатого!
– Черт тебя дери! Но это моя женщина! – взревел Эрвин. – Предназначенная мне! Я хотел просто прожить с ней отведенное мной время!
– В этом мире невозможно просто прожить, – проорал Первый яростно, – будучи Проклятым! Невозможно! И девчонка твоя нуждалась в постоянной защите, я ей дал эту защиту, так чем ты недоволен?!
– Но тот, кто носит в груди сердце Четырнадцатого, просто убьет ее, если почувствует это проклятое копье! Скользким хорьком ночью заползет в постель и выпьет всю кровь!
– Не почувствует и не убьет, – внезапно обмякнув, произнес Первый. – Ты вечно держишь меня за дурака, маленький Эрвин, но я далеко не дурак. Ты правда думаешь, что твоих ухищрений было достаточно, чтобы дверка в этот мир для нас приоткрылась? Нет. Не достаточно. Это не твое имя открыло ее, хотя, конечно, первого позвали тебя. Но взломал ее я.
– Что ты сделал?! – прошептал Эрвин в ужасе. – Чем ты пожертвовал, чтобы тебе разрешили встать из могилы?..
Первый с вызовом уставился на Эрвина.
– Ты же знаешь, что наперсток отказался служить своему хозяину, – полуутвердительно произнес он. – Ты знаешь, почему?
– Я не уверен, что хитрый и осторожный Король вдруг пылко пожелал тебя поцеловать, – осторожно ответил Эрвин. – Он не мог играть на твое тело.
– Еще как мог, – Первый рассмеялся так заразительно, будто мысль о проделанной им афере несказанно его веселила. – Я проиграл ему свое сердце.
– Что!!!
– Свое сердце, – повторил Первый. – Я же знал, я всегда чуял, что он – всего лишь трус. Я слышал, как трясутся его поджилки. От него воняло горьким страхом на весь лес. Я сказал ему, что у меня есть то, что нет у него – золотое сердце храбреца. И он сыграл на него. Сердце Четырнадцатого свободно. Теперь его можно найти. Выкрасть. Девчонка потому и удержала копье, что Четырнадцатый свободен, – устало выдохнул Первый, потирая лоб. – Она не Проклятая. Но в ней уже прорастает сила. Она может и постоять за себя, и… взять сердце. Ее не удерживает Проклятье. Это нам нельзя брать что-то без спроса. Ей – можно. Четырнадцатый свободен, говорю тебе. Его обаяние, его честность и красота больше не служат негодяю. Он больше не помогает своему убийце выглядеть безупречно в глазах людей.
– Но магия тебя раздери! – с гневом и болью выкрикнул Эрвин. В глазах его стояло отчаяние. – Ты ведь умрешь, погибнешь, если его убить!..
Первый снова болезненно поморщился.
– Смерть, – произнес он, – это всего лишь немного боли. Немного боли никому еще не помешало.
– Вот же погибель!.. А где же его собственное сердце?!
– Ты думаешь, у таких людей есть сердца?..
– Ну, родила же его когда-то мать с невинным сердцем!..
– Полагаю, он его вынул и положил в стеклянную банку. И там оно и сгнило. Сколько лет прошло…
– Зачем, зачем ты это сделал?! – выкрикнул Эрвин в отчаянии, терзая волосы. – Ты убил себя! Ты принес себя в жертву, но в этой битве мы можем проиграть все! И ты падешь первым – и уже навсегда!
– Я выиграл шанс, – заметил Первый. – Шанс – это тоже очень много.
– Зачем… зачем ты это сделал…
– Затем, – яростно и хищно прорычал Первый, и лицо его налилось черной кровью, – что я лежал в своей могиле, и чертовы веревки душили меня, врезались в горло, а этот старый вонючий пень ходил по земле и хохотал над нами! И мне до третьей смерти захотелось свернуть ему шею, вцепиться зубами в его горло, чтобы он не смел скалить свои старые гнилые зубы!.. Легче гореть в адском пламени, легче отсечь себе руку, попавшую в капкан, чем слышать, как он дышит, отравляя все своим тлетворным смрадом! Нет большей муки, чем не знать покоя, понимая, что твой враг ходит не наказанным, а твой брат лежит неотомщенным! Вот почему! Это ты, Эрвин, можешь терпеть еще столетие, а не могу! Злоба пожирает меня изнутри, как тысяча зубастых плотоядных червей! Она сжигает меня, мучает каждый миг – вот почему! Я отбыл свой срок, я перенес свое наказание, я сам решаю, когда кончится моя мука! Ради этого я готов и еще раз отдать сердце, да только у меня его больше нет!
– Но Элиза, – произнес Эрвин. – Чистое, невинное существо. Зачем ты впутал ее в нашу войну?
– Четырнадцатый тоже был НЕВИНЕН! – проорал Первый так яростно, что кровавые слезы брызнули из его глаз. – Невинен и доверчив! А она не такая. Она хитрее и осторожнее, и хорошо защищена, – Первый усмехнулся, смерил Эрвина взглядом. – За этой-то своей женщиной ты приглядишь как следует, или ее тоже постигнет участь первой?..