Глава 22

Виктория

С громко и быстро бьющимся сердцем прислоняюсь к двери своей комнаты. Я знаю, что Ахмед не последует за мной, но мне все равно страшно оттого, что я совершенно не понимаю этого мужчину. Что ему нужно, что он преследует, зачем снова начинает то, после чего мне будет больно.

Я закрываю дверь на ключ и не выхожу до следующего обеда. Даже не иду на завтрак, пропуская его и решая, что не хочу никого видеть. Мне сложно даже думать о том, почему он так поступил, почему это сделал. Я игрушка для него или ему наплевать на мои чувства? Это ведь не может быть реальностью.

Но самое жестокое то, что я не могу злиться на него и ненавидеть. Внутри теплится что-то, чему я не могу найти объяснений. Какая-то необъяснимая сила тянет меня к мужчине, появляется привязанность и желание быть рядом, не смотря ни на что. Это пугает меня до такой степени, что мне становится страшно.

Резкий стук в дверь заставляет подскочить на кровати и резко встать на ноги. Звук повторяется, и я понимаю, что сидеть в комнате и прятаться не получится. Если Ахмед захочет меня увидеть, он прикажет своим амбалам привести меня силой. И тогда я точно ничего не смогу поделать.

— Вика, открой, — его голос по ту сторону двери звучит так тихо и едва различимо, что мне кажется, будто его и нет на самом деле. Но он есть, и я подхожу ближе, поворачиваю замочек и открываю дверь.

Ахмед тут же заваливается внутрь. Заваливается, потому что ходить ему еще сложно. Он прислоняется спиной к стене и пытается стоять, закрывает глаза и одними губами произносит:

— Извини, я не… не рассчитал силы.

Обхватив его рукой за спину, помогаю дойти до кровати и сесть, а после вынуждаю его лечь.

— Чем ты думал, когда встал и пришел сюда, — возмущенно провозглашаю. — Ты ведь мог упасть по пути к моей комнате.

— Я хочу попросить прощения, — едва слышно произносит он то, что я никак не ожидаю услышать.

— Ты мог попросить меня прийти, сказать кому-то, чтобы позвали меня и…

— Не мог, — перебивает меня. — Я знаю, что поступил неправильно тогда, — он тянет руку к моей щеке и едва ощутимо проводит по ней ладонью.

Я отворачиваюсь, чтобы не было видно проступивших на глаза слез, но Ахмед перехватывает мой подбородок и поворачивает лицом к себе.

— Я правда сожалею, Вика, ты… — он замолкает, будто не зная, что говорить. — Прости меня, ладно?

Он аккуратно проводит под глазом большим пальцем, стирая слезу и выдавливает из себя едва заметную улыбку.

— Тебе нельзя было вставать, — произношу, чтобы сказать хоть что-то. — Как сейчас себя чувствуешь?

— Кружится голова, — произносит пересохшими губами, — и слабость по всему телу.

Я лишь мотаю головой, вспоминая, что говорил доктор о прогулках: ему пока рано вставать и ходить, хотя можно сидеть. Сейчас даже чувствую вину за то, что он встал и пришел ко мне, а ведь я могла прийти к нему сама и тогда ничего этого не было бы.

— У тебя удобно, — вдруг произносит он, — мягко.

Я улыбаюсь и помогаю ему устроиться поудобнее, а через несколько минут слышу в коридоре топот и какой-то крик.

— Иди скажи им, что я здесь, — смеется Ахмед. — Наверняка, меня потеряли.

Выхожу в коридор и вижу доктора с несколькими охранниками.

— Ахмед у меня в комнате, — сообщаю им.

Врач прекращает бегать туда-сюда, нервничать, и тут же, минуя меня, заходит в комнату.

— Ну что же вы, — сетует он. — Как сюда добрались-то? Неужели сами дошли? Я ведь говорил, что…

— Послушайте, Виктор Петрович, я плачу вам деньги не за то, что вы говорите, а за то, что делаете, — тут же перебивает его Ахмед. — Я чувствую себя прекрасно, головокружение прошло, поэтому можно не переживать. Ставьте капельницы и можете быть свободны.

— Вас нужно перевести в вашу спальню и…

— Тут делайте, — произносит Ахмед, а сам в упор смотрит на меня.

Теперь у меня не будет возможности скрыться. В ближайшие несколько часов он останется в моей спальне и никуда не уйдет. Отхожу чуть в сторону, чтобы предоставить медсестре возможность сделать капельницу. Той самой, разукрашенной Людмиле Александровне. Она раздражает меня одним своим видом и тем, как она наклоняется над Ахмедом, явно выставляя напоказ все свои прелести.

Я раздраженно отворачиваюсь в сторону, чтобы не показать своих чувств, когда слышу:

— Людмила Александровна, да? — произносит Ахмед.

— Да. Вам что-то нужно?

— Да. Заканчивайте с процедурами и чтобы я вас больше здесь не видел. Вы уволены. Расчетные получите в течении суток.

Она, как рыба, открывает и закрывает рот от удивления. Ее нос неожиданно становится красным, как будто она собирается плакать. В глазах же действительно собирается влага, но она сдерживает ее. Я же удивленно смотрю на Ахмеда, который… улыбается, глядя в мою сторону.

— Но я же…

— Вы не нравитесь моей девушке, Людмила, — спокойно продолжает он. — Ваша юбка явно короче положенной нормы, а декольте настолько открыто, что не оставляет места воображению.

Мне было бы жаль ее, если б это было неправдой. С первого дня здесь она одевалась так, будто собиралась не медсестрой работать, а, как минимум, танцовщицей в ночном клубе. И то, что она не ушла молча, тоже не сыграло ей на руку.

— Я могу переодеться и…

— Вы уволены, Людмила, — Ахмед не оставляет ей возможности оправдаться. — Всего доброго.

Она недовольно поджимает губы и разворачивается, чтобы уйти. Ее расстроенный и полный злости взгляд на несколько минут останавливается на мне. Я инстинктивно скрещиваю руки на груди и отворачиваюсь, потому что мне неприятно. Не по моей вине ее увольняют, а по ее, так что угрызений совести я не испытываю, хотя, тот факт, что Ахмед назвал меня своей девушкой и заметил, что она мне не нравится, говорит лишь об одном — в коме он слышал абсолютно всё.