Глава 38

Я до сих пор не могу поверить, что мне пришлось оставить сына. Боль так и раздирает изнутри, хочется просто вернуться к сыну, увидеть его, взять на руки и вдохнуть такой родной запах. Я все еще помню, как он пахнет. Тогда в роддоме я провела с ним целый день и ночь, кормила, сколько могла и плакала, потому что знала, что его придется оставить.

Мне удалось договориться с доктором в клинике, куда меня привел отец, чтобы я избавилась от малыша. Помню, как плакала тогда и говорила, чтобы ничего мне не делали, чтобы послушали. Врач оказался человеком, написал справку о том, что сделал то, о чем его просили, а я лишь подтвердила его слова заплаканным лицом.

Когда уже скрывать беременность было невозможно, мне удалось сбежать. Договориться с охранником, что был ко мне приставлен и убежать от опеки отца. К Ахмеду вернуться я не могла, потому что знала, что отец не даст мне покоя и найдет способ забрать от него. Я должна была вначале спокойно родить, убедиться, что мой сын находиться в безопасности, а после вернуться к отцу. И только потом думать о том, как дать о себе знать Ахмеду.

Прошло уже три месяца после родов, а я все никак не могла дать какую-нибудь весточку, как-то сообщить Ахмеду, что со мной  все в порядке, что я жива и здорова и отправить свою геолокацию. Тот охранник, что помог мне сбежать, больше не работал на отца. Видимо, тот таки прознал, кто это сделал и уволил его. По крайней мере, я надеюсь, что только уволил, а не сделала чего похуже.

Сейчас я нахожусь в плену у собственного отца. Никогда бы не подумала, что когда-нибудь будет что-то подобное, но он не отпускает меня, опасаясь, что меня найдет Ахмед. А я хочу, чтобы нашел, но знаю, что не сможет. Однажды я попала в один из кабинетов отца. Там было куча камер и несколько ребят охранников, что следили за ними. Помню только обрывки из их разговора, но одно я знала точно: о местоположении Дмитрия никому неизвестно.

Они даже не знали, на кого работают. У них было липовое имя. И хоть они видели хозяина и меня, все равно не знали, с кем имеют дело. Отец удобно устроился и даже, пожалуй, умно. Никто не знал его настоящего имени и при вопросе о работе, отвечали то, что было указано у них. Тогда ко мне дошло, что отца Ахмед найти не сможет. По крайней мере, по его реальному имени. По поддельному — возможно, но как передать весточку?

— Виктория, — в ее комнату постучала одна из служанок. — Ваш отец зовет вас на ужин.

— Я не голодна.

— Он настаивает.

Он настаивает означает, что у меня нет выбора, просто служанка не может говорить с тем, кто выше ее так, хотя пару раз она норовилась сказать именно это “Вас никто не спрашивает”. Я бы даже хотела, чтобы она произнесла это, потому что эта лощеная и вечно ухоженная дама в возрасте меня раздражала. Она напоминала мне ту женщину, что работала у Ахмеда медсестрой.

Несмотря на то, что я не хочу никуда идти и вообще, аппетита у меня нет, я все же поднимаюсь с кровати и спускаюсь вниз. Я давно заметила, что отец любит лоск и дороговизну, которая выглядит совсем непривлекательно. В доме Ахмеда все было обставлено по последнему писку моды, здесь же создается ощущение, что я попала в двадцатые годы, когда посреди комнаты стоял огромный дубовый стол, а на нем были расставлены серебряные приборы. Может, с годами я промахнулась, но выглядит обстановка жутко несовременной.

— Мне сказали, ты не хотела идти на ужин. Плохо себя чувствуешь?

После моего побега отец стал с каким-то особым вниманием ко мне относится. Отчасти мне даже страшно из-за этого, потому что иногда он смотрит слишком пристально, так, будто как раз в этот момент решается моя судьба.

— Плохо, — киваю. — Я хочу на волю, папа.

Он лишь с шумом выдыхает, но ничего не говорит, берет в руки вилку и нож, и начинает есть. Я сказала правду. Я по-настоящему жутко устала от беспрерывного нахождения дома. Мой мозг отказывается воспринимать информацию и жить в нормальном режиме. Я год провела в изоляции от внешнего мира, не ходила по магазинам, не отдыхала на море.

— Ты знаешь, что это невозможно, — произносит он.

— Почему?

— Потому что ты моя дочь. О тебе слишком многие узнали, чтобы оставить тебя на произвол.

— Мне надоело сидеть в четырех стенах, папа, — объясняю ему. — Мне нужно солнце, море, впечатления. Мужчина, в конце концов. Я не видела никого больше года и…

— Ты была на воле довольно долго, — бросает мне. — Не говори, что не виделась с мужчинами.

Я замолкаю, утыкаясь в тарелку. Так всегда. Наша перепалка не заканчивается ничем хорошим. Я всегда пасую первой и не потому, что боюсь отца, а потому что у меня нет аргументов, и я боюсь выдать себя. Не знаю, доложили ли ему уже о том, что у Ахмеда появился ребенок. И не знаю, когда он отведет меня к другому доктору, чтобы тот проверил меня и поставил диагноз: родила ребенка.

Ужин проходит в тишине. Я больше не пытаюсь воззвать к здравому смыслу и жалости. Убеждаюсь, что это бесполезно. Отец, увы, слушает только себя и от этого становится только страшно. Я же совсем не знаю его. Так, как должна знать дочь своего отца. И каждый день жду, что за мной придет чужой мне человек и заберет меня.

— Знаешь, — вдруг нарушает наше молчание папа. — Ты скоро сможешь выходить. Шехин женится.

При упоминании фамилии Ахмеда внутри что-то дергается. Сердце забивается трепетно и быстро, а после ко мне доходит смысл сказанной отцом фразы. Женится.

— Сам удивлен, — произносит он. — И ребенок у него откуда-то появился…

Отец кажется совсем беззаботным, и я расслабляюсь, хотя сердце начинает кровоточить при одном упоминании его женитьбы.

— Ты за идиота меня держишь, Вика? — вдруг произносит отец и добавляет к грозному басу сильный удар по столу.