*** 47 ***

Даниель наконец поднял лицо. Кровь из рассеченной брови он вытер о мое платье и сейчас выглядел уже не таким пугающим. Почти спокойным. Я не убрала руку с его затылка, старалась, чтобы она не дрожала.

— Дани, помнишь… Помнишь, мы искали в саду брошенные гнезда? Думали, что если в такое подложить куриное яйцо, то ночью прилетит жар-птица и согреет птенца? И из него вылупится феникс?

Я смотрела ему в глаза, говорила негромко, чтобы удержать того маленького мальчика, которого знала.

— А на озере… Помнишь, как я изображала русалку, щекотала тебя за ноги и пыталась утащить на глубину?

Даниель усмехнулся.

— С твоим-то ростом, Агатка, только на глубину и тащить…

Я перевела дыхание — он слышал меня, понимал. Может, еще не все потеряно? Даниель тяжело опустился на пол: в борьбе ему тоже досталось, выглядел он помятым и уставшим. Он заговорил, разглядывая свои руки, покрытые следами крови — и его, и моей. Смотрел на них так, будто не верил.

— Угораздило же тебя, Аги, податься в колдуньи… Гадство!

Я вздрогнула.

— Я…

— Да знаю! Это не твой выбор! Но почему я должен страдать с тобой заодно?! За что ты и меня прокляла?!

— Я не…

— Молчи, лучше молчи сейчас! Я ведь думал сначала, что просто скучаю немного. Отболит и пройдет. Всего лишь девчонка, с которой я рос… Так нет же, это как раскаленный гвоздь в сердце. Болит, и жжет, и тянет! Во что ты превратила меня, Агата! В тряпку, о которую можно вытирать ноги!

Я сжалась, убрала руку, но он, вздохнув, вернул ее на место к себе на затылок.

— Сделался так рассеян, что меня даже выслали из крепости. Новый командир сказал: съезди отдохни, а то мозги набекрень. Он думал, из-за миражей, из-за той ночи, когда они едва не прорвались. Не мог же я признаться, что из-за девчонки!

Он снял мою ладонь со своей головы и принялся гладить, перебирать пальцы, будто я была его желанной игрушкой, рядом с которой он успокаивался. Цепь тихонько позвякивала, но его, похоже, нисколько не смущало, что он приковал подругу детства в чужом доме.

— Я сделал Флоре предложение…

Не могу сказать, что новость оказалась неожиданной, но почему-то окончательно сбила меня с ног. Флоре предложение, а меня, как рабыню, на цепь… Но я молчала: все равно теперь, лишь бы Даниель продолжал говорить.

— Мы переспали… Я ничего не почувствовал! Смотрел на нее, а видел тебя, Агата! Все время видел тебя!

Он сжал мои пальцы так крепко, что я вскрикнула, но он уже отпустил и снова принялся гладить.

— Поэтому мы будем вместе. Ты ведь об этом мечтала, да? Хорошо, ты этого добилась.

Я хотела спросить у Даниеля, замечает ли он, в какое убогое жилище он меня притащил. И как он себе представляет нашу жизнь? Ведь Тёрн все равно меня разыщет. И папа, когда узнает, что я пропала, поднимет людей на поиски. Или он в своем воспаленном сознании представляет, что я так и буду сидеть на цепи — без еды, без пищи, без возможности выйти в туалет — и ждать его?

— Рем? — тихо спросила я.

— А, мальчишка… Сказал ему, что мы любим друг друга, что я хочу спасти тебя от мерзавца колдуна. Разве не так?

Глупый Рем, думал, что выручает меня.

— Дани, — сказала я, осторожно подбирая слова. — Ты ведь понимаешь, что это не будет продолжаться долго. Меня найдут. И тебе… будет плохо. Разреши Тёрну помочь тебе, он придумает способ…

Даниель выкрутил мне руку, так что я, пытаясь сдержать стон, упала на кровать, ткнулась лицом в прохладные лепестки, вдыхая одновременно аромат роз и запах затхлости, исходящий от покрывала.

— Это будет продолжаться столько, сколько я захочу.

Он грузно поднялся, пошатываясь, дернул за руку и ногу, переворачивая на спину, навис, наблюдая. Как жалко, я, должно быть, выглядела сейчас, с расквашенным носом, растрепанная. Тяжелые браслеты из литариума давили на запястья, пригвоздив их к постели. Я лежала, раскинув руки, и не могла пошевелиться.

— Тебе же нравились мои поцелуи, да, галчонок? Чего ты так трясешься, у нас ведь все уже было? Пищала от восторга!

Я ничего не отвечала, растеряв все слова. И что тут скажешь — он все равно не услышит. Я только смотрела, словно могла бы остановить взглядом… Даниель наклонился и прижался к моему рту. Я застыла, как мертвая, даже не дышала. Исцарапанные о доски пола губы пекло. Даниель должен был чувствовать вкус моей крови.

— Вот, значит, как, — недовольно и зло выговорил он, отодвигаясь. — Теперь бревно будешь изображать!

— Мне больно… — прошептала я. — Я устала… Я не могу ничего…

И зажмурилась. Глупая, глупая Агата: Даниель сейчас не способен ни на жалость, ни на сострадание.

— Ладно, — проворчал он. — Отдохни.

Я не поверила своим ушам, а потом поняла: Даниель и сам пострадал, когда мы боролись, бровь и руки до сих пор кровили. Ему тоже нужно прийти в себя после схватки.

— Я ненадолго уеду. Привезу для тебя одежду. В этом платье ты похожа на миража.

Он хохотнул.

— Искупаем тебя, переоденем, — в его глазах снова появился нездоровый блеск. — И поимеем. Да, Аги? Сладенько.

Я нашла в себе силы не отвести взгляд.

Он ушел, оставив меня одну, подарив несколько часов передышки. Конечно, первым делом я попыталась избавиться от браслетов, но замок запирался непонятным мне способом, открыть его можно было только с помощью ключа. Прочную цепь невозможно было разорвать, хотя я пробовала зубами разогнуть железные звенья, но на треснувших губах снова выступила кровь, так что я оставила попытки.

Я забралась на постель, скорчилась, обхватив колени руками. Даже плакать не могла — так мне было плохо и страшно. Тёрн вернется через несколько дней… Что от меня останется к этому времени? Что останется от моей души?

— Прости меня, — прошептала я в пустоту. — Прости, я такая непослушная…

***

Я очнулась в темноте. Сколько прошло времени? Из дома я вышла незадолго до полудня, но сейчас наступила ночь. Я не заметила, как провалилась в беспамятство. Неудивительно, ведь из-за магии крови я потеряла много сил. В каком-то смысле браслеты из литариума оказали мне услугу, перекрыв доступ к магии, иначе бы я могла выжать себя досуха и умереть.

Огляделась впервые за этот страшный день. В доме, видно, давно никто не жил, Даниель снял его за гроши. В своем помутненном сознании он, вероятно, действительно видел нашу совместную жизнь. Набросал на постель лепестков, расставил свечи. Безумец.

Я села и снова принялась ковырять цепь. Нет, бесполезно, сработана на славу. Тогда я сползла на пол и попыталась снять цепь с железного каркаса, но Даниель подготовился заранее: закрепил намертво, знал, что так просто я не сдамся.

На полу он меня и обнаружил… Я не услышала шагов, потому что звяканье металла о металл заглушило остальные звуки. Даниель застал меня врасплох, подкрался со спины.

— Хитруля! — рявкнул он мне в ухо и рассмеялся, когда я дернулась и задохнулась. — Так и думал, что ты без меня тут проказничаешь!

Я подавила порыв забиться в угол у стены, закрыться руками и умолять. Вместо этого поднялась на нетвердых ногах, ухватилась за спинку и стояла покачиваясь. Даниель, напевая, принялся зажигать свечи. Я не подозревала, что их так много. Свечи, большие и маленькие, стояли всюду: на полках, на комоде, на подоконнике, на одиноком стуле, что с трудом удерживал равновесие на трех ногах, даже на полу. В комнате становилось светлее, но чем яснее проявлялись фигура Даниеля и его лицо, тем страшнее мне делалось.

Он не терял времени даром. Порез над бровью перехвачен тремя аккуратными стежками — шила явно женская рука. Я представила, как Даниель заявился к невесте и поведал ей трогательную историю о том, как вступил в неравную схватку с бандитами. Конечно, с бандитами! И победил их. Как же такой славный парень да не победит. «Ах ты мой бедный! — воскликнула она. — Ты мой герой! Я сама зашью». Она обрабатывала рану и дула, чтобы не так щипало. А потом… Наверное, нашла другой способ утешить. Чисто женский. Вот только Даниелю этого мало. Его голод невозможно утолить.

Он умылся и переоделся в темный костюм. Прежде на нем был надет светлый, летний. Но на светлой ткани отчетливо видна кровь. Кто знает, вдруг снова придется испачкаться? У меня скулы свело от страха, но я молчала и продолжала наблюдать.

Заметила сверток у двери. Даниель проследил за моим испуганным взглядом.

— Сорочка для тебя, как обещал. Платье пока не понадобится.

Конечно, про еду он не вспомнил. А еще мне отчаянно хотелось пить… и в туалет.

— Я хочу пить… — прошептала я спекшимися губами.

Он будто удивился.

— Ах да… — потер висок. — Я набрал для тебя ванну. Там и вода есть. Пошли уже, умоешься, а то смотреть на тебя неприятно.

Даниель закончил зажигать свечи и встал за моей спиной. Подошел так близко, что я ощущала жар, исходящий от него. Он отвел в стороны мои волосы, обнажая шею, прижался губами к полоске кожи, прежде скрытой прядями. Я сцепила зубы: прикосновения Даниеля заставили меня содрогнуться.

— Я помогу раздеться, — сказал он.

Провел рукой по ткани платья, отыскивая крючки, но сзади их не было. Только у леди платье завязывается на спине, потому что им помогают одеваться горничные, я же теперь одевалась сама, и завязки находились спереди, на груди.

— Я сама… — выдохнула я.

Пальцы не слушались, не гнулись, я еле-еле сумела поймать тесемку. Потянула, распуская шнуровку. Даниель спустил ткань с плеча, накрыл его ладонью и втянул воздух сквозь сжатые зубы, будто ожегся.

— Ну наконец-то… моя… — выдохнул он.

Стянул и второй рукав, сжал ладонями обнаженные плечи. Он не торопился, сдерживался. Знал, что сейчас никто не придет ко мне на помощь, а значит, и спешить не стоит. Шнуровку дальше распускал сам. Делал он это медленно и, как завороженный, наблюдал, как платье сантиметр за сантиметром сползает вниз, обнажая сначала плечи, потом грудь…

Он остановил мой порыв закрыться.

— Ну-ну, тихо-тихо…

Отнял мои ладони, с силой опустил их, а потом с удовольствием сам взял в руки то, что я пыталась спрятать.

— Вот так…

Я привстала на цыпочки, уходя от его прикосновений, а он улыбнулся моей попытке.

— Да ладно тебе, Аги. Жалко, что ли?

В окно стукнула то ли горсть мелких камешков, то ли ветка. Только сейчас я услышала, что снаружи поднялся ветер — началась одна из внезапных весенних бурь.

— Тьфу ты! — Даниель вздрогнул и добавил крепкое ругательство.

Огоньки свечей затрепетали, как от сквозняка, хотя окно плотно закрыто, и воздух в комнатке был затхлым: душно пахло воском и умирающими лепестками. Даниель оставил меня и вышел на середину комнаты, потоптался на месте, оглядываясь. В эту минуту дом, охнув, просел. Из щелей вырвались столбики пыли, закружились в воздухе, и одновременно с этим по стеклу забарабанили песчинки. Я закашлялась. Отлично, просто отлично. Даниель нашел самый гнилой домишко, и теперь он развалится под натиском бури, а нас похоронит под обломками.

— Развяжи меня! — крикнула я.

Даниель рванул было ко мне, но сверху посыпались побелка и щепки от крошащихся балок, и он отступил с исказившимся лицом. Смотрел на меня, но пятился к выходу.

— Не оставляй меня здесь!

Забыв про цепочку, я сделала несколько шагов, но, удивительное дело, уперлась в невидимую преграду. Только потом увидела, что камешки и деревяшки отскакивают от нее, будто я оказалась укрыта защитным куполом… Неужели? Не может быть!

Дом раскачивался и скрипел, все заволокло пылью, огоньки свечей трепетали, шипели, но не гасли, в окна била разбушевавшаяся стихия. Даниель распахнул дверь и бросился прочь, но не смог переступить порог. Отшатнулся, будто ударился о стену. Свечи медленно поднялись в воздух и поплыли по кругу, постепенно закручиваясь в спираль. Я находилась в эпицентре. Даниель боролся с силой, что подчинила все вокруг. Он уперся ногами и руками, волосы его метались, закрывая лицо, полы сюртука вздымались.

— Что это? — в ужасе закричал он. — Проклятая колдунья! Прекрати!

Я ничего не ответила. Стояла, прижав руки к груди, глядя на творящееся вокруг безумие. Я не ощущала ни малейшего ветерка, но вещи в комнате точно сошли с ума, вращаясь с бешеной скоростью. Огоньки свечей так и не погасли, и видеть их в безумном вихре было особенно странно. Удивляло и то, что все проходило в тишине, нарушаемой лишь шорохом, потрескиванием да шумным дыханием Даниеля.

Даниель держался за косяк, но пальцы его слабели, разжимались. Он вскрикнул. Еще немного, и его тоже затащит в водоворот. Но в последнюю секунду его запястье перехватила сильная рука.

Мужчина в черном плаще шагнул из темноты дверного проема и откинул капюшон.

— Тёрн! — закричала я.

И следом зарыдала.

Мой колдун не посмотрел на меня. Но судя по тому, как побелело лицо Даниеля, даже хорошо, что не посмотрел — видно, он был страшен в тот миг.

Не отпуская руки Даниеля, швырнул его о стену, выбивая из легких воздух. Не дал упасть, приподнимая за грудки. Ноги Даниеля оторвались от пола. Он хрипел и судорожно шарил руками, пытаясь дотянуться до Тёрна.

— Я бы тебя убил. Прямо сейчас, — глухо произнес Тёрн, и я не узнала голоса моего колдуна. — Но в случившемся есть доля моей вины. Только поэтому ты останешься жить.

Он вынул из кармана флакон и вложил в слепо шарившую ладонь Даниеля.

— Пей!

Но тот выронил флакон и, почувствовав наконец точку опоры, рыча, дернулся вперед. Он дотянулся до амулета, что висел у Тёрна на груди, схватил в горсть. Конечно, он не знал, как важен амулет, и Тёрн ничем не выдал себя — ни один мускул не дрогнул, но я, не сдержавшись, вскрикнула, и Даниель почувствовал мой страх.

Напрягся и попытался сорвать амулет, его лицо перекосилось от натуги, однако цепь, заговоренная Агнессой, выдержала. Я снова как воочию увидела рыжеволосую магичку, которая, смущаясь, протягивала Тёрну подарок: «Я сама заговорила — она не порвется…» «Спасибо, Несси…» — мысленно поблагодарила я.

Даниель проиграл, безжизненно опустил руки. Тёрн пошевелил пальцами, и флакон поднялся в его ладонь. Он сорвал с горлышка пробку и влил снадобье в перекошенный рот Даниеля. Тот забился, как от боли, заскреб ногтями по лицу.

— А-а-а-а! Горит! Горит! Сволочь!

— Да тебя каленым железом мало…

Тёрн сплюнул, отбросил от себя опустевший флакон и отпустил Даниеля, который, постанывая, скорчился на полу.

— Раз в месяц буду давать тебе новый.

И тут же, оставив Даниеля за спиной, словно груду тряпья, повернулся ко мне.