Глава 25 — Тушёнка

Ярослав

Ещё раз прошибает насквозь мерзкое ощущение, что я где-то что-то упустил. Оно ползёт по позвоночнику, словно слизень, а затем упрямо ввинчивается в черепную коробку. И принимается взбивать мои мозги в кашу, в которой уже непонятно, кто прав, кто виноват, кто лжец, а кого просто подставили.

Но один вывод я для себя всё-таки сделал — невозможно так врать.

Истомина убегает от меня, а я каждой клеткой своего тела чувствую её боль. Так не бывает, когда человек насквозь пропитан фальшью. И поведение её ставит меня в тупик, потому что будь Вероника падкой на бабки подстилкой, то давно бы уже весело отсасывала мне, доверчиво заглядывая в глаза.

А не исполняла бы вот это вот всё…

Прикрываю веки и отчаянно вцепляюсь руками в оплётку руля, матерясь беззвучно, трёхэтажно и заковыристо, а ещё приказывая самому себе не бежать за ней. Хотя, не спорю, хотелось. Очень! Догнать её, прижать к себе, сказать, что всё будет хорошо.

Соврать да, но только чтобы она больше не плакала. И хрен его знает, почему мне это так важно. Но это так!

Каждый её печальный, полный паники и бесконечного страха взгляд что-то рвёт у меня внутри. А каждый равнодушный будто бы насилует, ибо я не хочу, чтобы она так смотрела на меня. Всё что угодно, но только не пустота в её глазах. Даже ненависть теперь почему-то не казалась такой уж страшной, по сравнению со скукой, которая то и дело отражалась во всём её облике.

Но броня Вероники дала слабину, а потом и треснула. Всего лишь немного, но я успел в малюсенькую щёлочку подсмотреть, что она на самом деле носила глубоко в душе. Возможно, я ошибся. Возможно, нафантазировал лишнего. Возможно, слишком рано принялся искать ей тысячи удобоваримых оправданий. Но всё это было неважно, если бы на другую чашу весов она положила своё «да».

Вздрагиваю от входящего звонка по громкой связи и понимаю, что всё ещё стою под её окнами. Чего жду? Да кто меня знает. Просто планы на это утро были другие: завтрак, будто бы нечаянное прикосновение, табун мурашек по коже… поцелуй.

Маленькая смерть, которую я снова мечтаю пережить.

— Яр? — в голосе Караева я слышу слишком много беспокойства, но сегодня меня это не трогает. В голове перегруз — там всё занято Истоминой.

— Привет, Олег.

— Ты куда пропал?

— Отдыхал, — монотонно выдавил я из себя.

— Ну и как успех?

— Ещё больше устал.

— Тебя дед искал. Вчера весь вечер мне телефон обрывал.

— Неинтересно, ты же знаешь.

— Знаю, но, оказывается, у него рак. Он хотел бы покаяться и возможно как-то сгладить ваши острые углы, прежде чем смерть разлучит вас.

— Передай, что я за него помолюсь.

— Яр, — цедит с упрёком.

— Да, что? Мне плевать, Олег. С высокой, мать его, горы. И знаешь что? Пусть меня многие сочтут жестоким и аморальным персонажем, но вот что я скажу: надеюсь, что у этого старого, беспринципного мудака рак простаты, прямой кишки и мочевого пузыря в одном грёбаном флаконе! Ему не помешает хотя бы под занавес жизни как следует обгадиться.

— Ты жесток!

— Я справедлив! И не делай вид, что ты забыл, кто именно стоит за смертью моего отца. Просто так, потому что всего лишь было мало денег!

— Иногда нужно быть выше своих обид, Яр.

— Обид? Пф-ф-ф… Я предлагаю закрыть эту бесперспективную тему.

— А ещё тебе не помешало бы стать умнее и хитрее, — будто бы не слыша меня, добавил Караев и я завис.

— Что?

— Просто подумай над этим. Ладно? Ты ещё молод, импульсивен и горяч. Остынь, парень, а потом уже решай, хочешь ли ты брать реванш или нет. Да и Тимофей Романович, по сути, одной ногой в могиле, до кучи ещё и на сильнейших обезболивающих. Ему больно точно не будет, — я отчётливо услышал усмешку на последних словах наставника.

— Ну ты и демон, — конкретно так выпал я в перезагрузку.

— Бери пример. Иначе тебя сожрут также, как сожрали и твоего отца.

Я замолчал и почти на минуту ушёл в свои мысли, да только и Олег не торопился вешать трубку. Я слышал, как он курил, варил себе кофе и что-то активно жевал. Но вскоре не выдержал и бортанул меня.

— Ну, когда в Москву возвращаемся?

— Пока рано, — в моменте выпал я в псих и скинул звонок. А затем вдарил по рулю ладонями и настроил в навигаторе адрес посёлка, где жила мать Истоминой.

Да, я понимал, что она та ещё тварь ползучая, но был намерен хотя бы что-то для себя прояснить. Понять. И сделать соответствующие выводы.

Вжал педаль газа в пол и наконец-то вырулил со двора, сразу же припуская в сторону выезда из города. И в пункте назначения был уже спустя меньше часа. По посёлку проехал, откровенно хмурясь — захолустье. Да с асфальтированной дорогой, но дыра дырой.

С теми бабками, что отстегнул дед Храмовой и Истоминой, можно было бы себе позволить более приличное место на карте. И пока я думал об этом, передо мной наконец-то появился двухэтажный дом. С виду — добротный. Но, пока я стоял на паре красных светофоров по пути сюда, быстро загуглил стоимость жилья в этой жопе мира.

Копейки.

Причина была банальна — старые нефтяные скважины оставили после себя пустоты, которые приводят к многочисленным оползневым процессам. Оказывается, в этом посёлке от такой беды страдали целые улицы. Сегодня у тебя есть дом, а завтра только глубокая кроличья нора.

Я крутил эту информацию и увиденный перед собой дом и так, и эдак. Но никак не мог состыковать в голове итоговую картинку. А потому уже спустя пару секунд заглушил мотор и вышел под палящие лучи сентябрьского солнца.

Оглянулся по сторонам. Через два дома от меня на лавочке сидели дамы бальзаковского возраста и с интересом на меня поглядывали, щёлкая семечки. В платках и в странных балахонистых платьях.

Скривился и решительно двинул к железным, кованым воротам. Постучал. Заметил звонок и со всей силы утопил его, слыша, как где-то внутри ограды разрывается подобие птичьей трели. И почти тут же барабанные перепонки резанул до боли знакомый голос:

— Чего припёрлись? Нет никого дома!

— Заказное письмо, — произнёс я, зажав нос двумя пальцами.

— От кого?

— От Деда Мороза.

Дверь передо мной со скрежетом открылась, и я почувствовал разрыв шаблонов, ибо та, кого я видел перед собой, практически не имела ничего общего с высокомерной, холеной рожей Храмовой Алевтины Петровны. Сейчас передо мной стояла её обезображенная копия: одутловатое, обвисшее и покрасневшее лицо, мешки под глазами, нос картошкой.

И вишенка на торте — особый «аромат», который невозможно было спутать ни с чем другим.

Всё это было мне до боли знакомо, потому что моя собственная мать некогда скатилась в это же зыбучее болото, из которого уже не выбраться. И не отмыться.

— Здравствуйте, Алевтина Петровна, — улыбнулся я максимально миролюбиво и на всякий пожарный сунул ногу в створ калитки, чтобы от меня невозможно уже было отделаться.

Быстро просканировал двор: посреди разрухи в инвалидном кресле сидела безучастная старуха и смотрела в никуда. У самого дома у бака выстроилась шеренга бутылок из-под горячительного. На крыльце из железной миски, рыча, жрал какой-то корм облезлый кошак без хвоста.

Да уж, прямо утопия восьмидесятого уровня, ни дать ни взять.

— Басов? — на один глаз прищурилась Храмова.

— Узнали?

Смеётся. Закашливается. Осматривает с ног до головы насмешливым взглядом и выдаёт:

— И чего припёрся?

А я смотрю на это чудо в перьях и решаюсь играть ва-банк.

— От деда приехал привет передать.

Прищуривается, делает шаг за ограду и оглядывает улицу, потом снова смотрит на меня с зашкаливающим подозрением. Сплёвывает на землю и цедит, пытаясь закрыть калитку перед моим носом.

— Пошёл на хрен отсюда!

— Успокойтесь, — цепляю я её за край выцветшего и просаленного халата, немного встряхиваю и подаюсь вперёд, пытаясь подавить взглядом, но эта грымза тоже не теряется.

— Передай своему деду, что поезд давно ушёл! — затем со всей дури наступила мне на ногу, и воспользовавшись моим замешательством, всё-таки сумела закрыть передо мной дверь.

Я же только чертыхнулся и кивнул. А затем снова прыгнул в тачку и полетел до первого попавшегося алкомаркета, где основательно закупился целой батареей забористого пойла.

И обратно.

А там уж жал на звонок до тех пор, пока мне вновь не открыли.

— Я же сказала — иди в задницу, Басов!

— Я сходил, — поднял пакет с известной символикой чуть выше, дабы привлечь её внимание, и сознательно громыхнул бутылками, — и вернулся с извинениями.

Глаза в глаза и Храмова всё-таки пасует, а затем делает шаг назад и даёт мне возможность пройти внутрь.

Ну вот и всё. Теперь дело за малым. А там уж всем известно, что пьяна баба… языку не хозяйка.

Ярослав

Прохожу в загаженный двор и сразу спотыкаюсь об скособоченную плитку. Чертыхаюсь, но тут же поднимаю на Храмову беспечный взгляд, улыбаясь от уха до уха. Та фыркает и бьёт себя по шее, метко убивая комара.

— Тварь божья, — с ненавистью выплёвывает она и кивает мне на беседку у двух засохших яблонь. — Ставь пакеты туда и давай до свидания.

— Так хотите побыстрее от меня избавиться, Алевтина Петровна? — хохотнул я, а сам бурлил изнутри, брезгливо оглядывая непрезентабельные окрестности. Реально же клоака! И здесь жила моя Вероника? Мрак…

— Сплю и вижу, — буркнула женщина и, кряхтя, словно древняя старуха, уселась за стол, хватая с него чайную кружку и выплёскивая в кусты крыжовника остатки какой-то бурой жидкости. — Что там у тебя? Наливай скорее.

Испанский стыд…

Не могу удержаться и снова окидываю Храмову оценивающим взглядом и ещё раз ухожу на перезагрузку. Как можно было себя так запустить? Ну не вязалось у меня это ходячее постаревшее минимум лет на пятнадцать чучело с той опрятной, ухоженной учительницей литературы, коей я её видел три с половиной года назад. Убитые руки — под ногтями грязь. Седая, засаленная голова. И совершенно пустые глаза.

— До сих пор ненавидите меня? — присаживаюсь я напротив неё и достаю из пакета бутылку наугад, попутно свинчивая с неё крышку и наливая её содержимое в кружку.

— Ещё, — кивает мне Храмова, и я подчиняюсь, наполняя её «фужер» почти до половины.

— Так что?

— Да не всрался ты мне, Басов, — неожиданно громко заржала женщина и опрокинула в себя сразу половину кружки. Крякнула, занюхала выпитое сгибом своего локтя, и сама полезла в пакет, выуживая из него прошутто и сыр.

— Я этому несказанно рад, — подпёр я рукой подбородок, а сам стрельнул глазами в сторону той самой старухи, что до сих пор с безучастным взглядом сидела в инвалидном кресле. На вид такая же неухоженная, как и хозяйка этого гадюшника.

Дальнейшие полчаса я молча сидел и следил, чтобы кружка Храмовой не пустовала. А она и рада была вкидывать в себя сорокаградусное пойло. На третьей рюмке, выпив за любовь, достала из кармана халата пачку с сигаретами и, под мой в крайней степени ошарашенный взгляд, смачно затянулась.

— Что ты так смотришь на меня? Не нравится, что курю, да?

Будь моя воля, то я бы выдал, что-то по типу: «Мне плевать даже если ты прямо сейчас застрелишься». Но я смолчал, ибо мне нужна была информация и я был настроен вполне себе решительно вытрясти её из этой запитой алкоголички даже под пытками.

— Да нет, всё нормально, Алевтина Петровна. Просто удивился.

— Удивился он. Рассказывай давай, чего высиживаешь?

Да уж, не все ещё мозги вымочила в спирту. Шарит.

— Да просто хотел узнать, какая кошка между вами с дедом пробежала.

— А чего у него не спросишь?

— Он соврёт, а вот вы нет. Я почему-то в этом уверен на все сто.

— Ну надо же, какая честь, — в очередной раз глотнула из чашки женщина и между тем подняла на меня практически трезвые глаза. Половину бутылки приговорила и хоть бы хны. — Но ты прав, за враньё мне больше никто не платит. Хотя обещали.

— Вы имеете в виду ваш поспешный переезд сюда?

— А ты думаешь, что я по доброй воле в эту глушь попёрлась? — рявкнула она.

— Всякое бывает, кому-то ведь действительно в радость жить в таком тихом месте.

— Но не мне! И всё это дерьмо из-за тебя одного, Басов! — с откровенной ненавистью упёрлась в меня взглядом Храмова и опустошила кружку.

— Я не хотел, правда. Молодой был, глупый. Сейчас бы сам себе по рогам за все те выходки надавал. Простите меня, Алевтина Петровна, — максимально правдоподобно отыграл я и состряпал выражение лица, как у кота из знаменитого мультфильма.

— Пф-ф-ф, — закатила женщина глаза, но я увидел, что на её одутловатом лице промелькнуло удовлетворение. Очевидно, она все эти годы мечтала услышать нечто подобное из моих уст и вот свершилось.

— От чистого сердца говорю, поверьте.

— Очень сомневаюсь, что в вашей семейке хоть у кого бы то было это пресловутое сердце, да ещё и чистое. Ты посмотри, до чего вы меня довели!

— Значит, тут не только я расстарался, но и мой дед. Так?

— Так! Дедуля твой очень сильно дорожил твоим будущим. А я очень сильно дорожила своей дочерью. Но мне за доставленные неудобства, ко всему прочему, обещали ежемесячно платить за молчание в течение ещё целого года. И я, дура, поверила. Вот только Тимофея Романовича хватило лишь на шесть жалких месяцев.

— Обидно.

— Встречу его — в рожу плюну!

— Ну я думал, что он вам нормально заплатил, разве нет?

— Не бывает мало денег, — отмахнулась Храмова и снова накатила, уже сама себе подливая из стремительно пустеющей бутылки.

— Ну он же не только вас купить попытался, Алевтина Петровна. Дед мне сказал, что Веронике тоже нормально так приплатил за «потеряться». В сумме там должно было хватить на квартиру в Краснодаре и дачу на берегу моря, а не вот это во всё. Да и давайте честно, не всем так с неба падает за простой переезд.

‍Я не в силах был скрыть весь яд из своих интонаций. Говорил и чувствовал, как внутри меня всё бурлит и полыхает. И до сих пор не мог представить себе картинку, где бы радостная Истомина брала у деда конверт, прикидывая на что она потратит такую крупную сумму.

Верил, да. Но смешать свою чистую и светлую Веронику с этой грязью у меня так и не вышло. Ненавидел её, презирал, хотел отомстить, но детализировать всё это дерьмо не решался — было слишком больно.

Это как прыгнуть с отвесной скалы — знаешь, что себя уже не соберёшь, что мучительно сдохнешь. А потом просто стоишь в шаге от пропасти и наивно надеешься, что однажды умирать будет уже не больно.

Раз и всё.

— Басов, ты меня просто поражаешь, — чуть потерялась в звуках Храмова и пьяно икнула. Ну наконец-то пробрало. Можно пытать.

— В смысле? — нахмурился я.

— А с чего ты взял, что каждому слову твоего деда можно верить?

— А зачем ему врать?

— Может быть, и не за чем, да только никаких денег я при Вере так и не нашла. Хотя твой дед меня тоже в этом уверял.

По телу медленно поползли мурашки, поднимая волоски на затылке и заставляя меня вздрогнуть. Я нахмурился и чуть подался вперёд, пытаясь немного успокоить сердце, которое слишком сильно ударилось о рёбра и почти сошло с ума.

— Так, может, Вероника просто делиться с вами не захотела? — осторожно уточнил я, но Храмова уже ушла в какие-то другие дебри, пьяно сетуя на всё и всех.

— Знала бы, что дело так встанет, то и квартиру бы Веркину продавать не стала. Да и деньги бы в этот святой гадюшник за её грехи не понесла. Идиотка воцерковленная. В бога всей душой верила, славила его, а он вон чего со мной сотворил на пару с вашей чёртовой семейкой. Где я теперь, Басов? Оглядись по сторонам. Я в жопе!

— Дед сказал, что ваша дочь взяла у него деньги, Алевтина Петровна. Я лично на фото видел, как она держала в руках конверт.

— Ты глухой? — скривилась она. — Я тебе русским языком говорю, что не было у неё никаких денег при себе, когда она домой явилась, рыдая по тебе почём зря. И к чему вообще эти вопросы? Верка же с тобой жить собиралась, всё требовала её отпустить, мол взрослая уже, так решила и я не имею права её удерживать. Да и я её лично всю обыскала, а потом ещё раз и ещё, когда мы переезжали. Потом тоже по её тряпкам рыскала — ничего. Так что, читай по губам, Басов: даже если Вера и взяла тот конверт, как ты говоришь, то выбросила его или ещё что с ним сделала. Эта гордая идиотка до такого бы легко додумалась.

И тут же в моих мозгах вместе с термоядерным взрывом воскресли слова, сказанные Истоминой ещё вчера:

«Думай что хочешь. Взяла? Да, взяла! Но жаль, что выбросила их в горящий мусорный контейнер. Дура!»

Твою мать…

Лёгкие застопорились — не вдохнуть, не выдохнуть. И по венам заструился чистый, концентрированный страх. Он шарашил по мозгам и в моменте скручивал всё тело в бараний рог, ломая кости и разрывая сухожилия.

Медленно. Со вкусом. Наслаждаясь тем, как расширяются мои зрачки от шока и паники.

— Вы уверены? — ломающимся голосом выдавил я из себя.

— Уверена ли я? — расхохоталась Храмова. — Басов, неужели ты думаешь, я не нашла бы эти бабки, если бы они у Верки действительно тогда были. Да и ей было совсем не до них, уж поверь мне. Эта дурочка всё убивалась, что ты посмел скинуть мне её фотографии в деликатном виде. Нет, я, конечно, уже потом поняла, что это Тимофей Романович выкрутил тебе руки и заставил всю эту гадость провернуть, но тогда… тогда я была готова откусить тебе голову.

— Заставил…, — прошептал я, ощущая горечь на языке, и прикрыл веки, чувствуя, как немеют и отнимаются конечности.

И пока я горел к себе презрением, мать Вероники продолжала жечь все бумажные замки, которые я за эти годы настроил, отказываясь поверить в очевидное.

— Когда же твой дед перестал мне платить, я, признаться честно, хотела вывалить всю правду на тебя и на Верку, ну так — ради прикола. И даже написала чистосердечную простыню каждому из вас. Но ваши номера оказались заблокированы, сообщения до сих пор висят непрочитанными.

Охренеть!

Ладони мои задрожали, и я спрятал их под стол. А затем, на автопилоте напоминая себе, что женщин бить нельзя, задал свой следующий вопрос:

— А почему Вероника вас заблокировала?

— Да потому что я дала ей пинка под зад, вот почему! — пьяно грюкнула Храмова чашкой об стол и форменно взбесилась. — Она была моей собственностью. Я её родила, мне и было решать, какое будущее ее ждёт. Ясно? Всю жизнь мне, дрянь такая, изнахратила. Фигуру, зубы, молодость — всё украла! И она была должна мне за мои мучения! За бабкой вон ухаживать надо было, — кивнула она на старуху, которая уже уснула в своей коляске. — Или, на худой конец, в монастырь уйти.

— В монастырь-то зачем? — уже в полном ахере спросил я, ощущая, как до рези в глазах, крутит меня изнутри долбанная центрифуга.

— Да просто так! — рявкнула Храмова. — Потому что я так решила! Её жизнь принадлежала мне, а она взяла и всё испортила. И ты тоже, Басов! Знаешь, какой она была до того, как тебя, козла, встретила? Знаешь? Она была моей послушной марионеткой. Всё бегала и преданно в рот мне заглядывала. А потом появился ты и нагадил там, где тебя не просили! И какой итог? Вместо того чтобы матери помогать, она в город ушилась, в институт поступать. Лучшей судьбы ей, видите ли, захотелось. А то, что я ради нее своей пожертвовала ничего, да? Неблагодарное отродье!

Я в полнейшем ступоре смотрел на эту безумную бабу и мечтал придушить её голыми руками.

И себя тоже.

— И куда она пошла, когда вы её выгнали?

— Да плевать мне, куда там она пошла, — отмахнулась Храмова и снова закурила. — Но точно знаю, что её родной папаша тоже её послал в дальние дали.

И это существо женского пола снова рассмеялось. Гадко и визгливо, продолжая свой развесёлый рассказ о том, как втаптывала собственную родную дочь в безысходность.

— Позвонил мне и давай упрекать, что я, видите ли, посмела дать Верке его номер. Всё думал, что я таким образом пытаюсь его на деньги развести. Чёрт позорный! Ещё и угрожать посмел, что если я в его жизнь ещё раз сунусь, то он найдёт на меня управу. Развода он не хочет, проблем с родными детьми, ко-ко-ко… Послала его на три весёлых буквы и трубку бросила. Не человек — язва. И зачем я только его встретила? Зачем полюбила? Зачем поверила?

И ни слова о дочери. Что? Где? Как? Родила девчонку, использовала и выбросила за ненадобностью.

— И вам совсем не интересно, как и где сейчас живёт ваша дочь?

— Да нет у меня дочери, Басов, — почти нечленораздельно заключила Храмова и сплюнула на землю. — И никогда не было. Верка — просто ошибка. Вот и всё…

Она ещё что-то пьяно и гневно лопотала, а я сидел, смотрел на эту тварь и медленно закипал ненавистью к самому себе. К тому, что всё это долгое время я счастливо жил в своё удовольствие, тогда как сама Вероника каждый божий день выгребала из того дерьма, в которое мы все вместе её закинули.

Дед, вот это пьяное чудовище. И я!

Пошатываясь, встал с лавки и, шаркая ногами, вышел из беседки, а потом и за ограду. Сел в тачку и привалился лбом к рулю, еле дыша и хрипя от ужаса. Уродливая реальность развернулась на сто восемьдесят градусов и теперь, зияя своей смердящей пастью, грозилась сожрать меня со всеми потрохами. И преуспела…

Меня трясло и разрывало на куски. Размазывало. Пока я бессильно не зарычал от боли, которая сковала каждую клетку моего тела. От стыда за себя и свои поступки.

Вот так!

Каким бы дерзким ни был бык, на банке пишется: «тушёнка».