Глава 19
Уинтер
Мой темперамент вот-вот сломается и вырвется на свободу.
Меня так и подмывает убраться из его кабинета — к черту его наказания каждую ночь. Больной ублюдок всегда находит повод отшлепать меня или выпороть, так что сегодня все будет по-другому.
Он делает своей миссией не позволять мне сидеть удобно и чувствовать каждый удар его наказания, когда я двигаюсь. Я постоянно ощущаю его присутствие рядом со мной, даже когда мы не видим друг друга. Это постоянное напоминание о моих постыдных оргазмах и о том, как мое тело реагирует на боль как на стимуляцию, а не как на дискомфорт.
Хуже всего то, что теперь я с нетерпением жду ночи. Я с нетерпением жду всего того, что он сделает со мной в стенах спальни. Иногда я лежу неподвижно по утрам и чувствую себя шлюхой за то, что взяла на себя роль другой женщины и кончила на кровати, в которой она спала годами. Я чувствую себя самозванкой и ужасным человеком.
Но с наступлением ночи все эти мысли исчезают, за исключением ощущения его кожи на моей. Запаха его одеколона. Самой силы его присутствия.
Я говорю себе ненавидеть это, презирать, бунтовать против этого, но какой в этом смысл? Я могу приглушить свои оргазмы и отвернуться от него, но он — константа, от которой невозможно избавиться. Он мог подобрать меня с улицы, но не заставить наслаждаться его заботами. Все это было на моей совести. Я решила наслаждаться его жестокостью, его прикосновениями и даже жаждать этого после единственного вкуса.
Теперь, когда мы в его кабинете, это ощущается совсем не так, как в спальне. Нет никаких голосов, говорящих мне, что это неправильно или что это место принадлежало его жене.
С того дня, как я ждала его на диване снаружи, я активно избегала этого места, так что это первый раз, когда я пришла сюда. Как и он, его офис излучает сильную мужскую атмосферу. В гостиной зоне установлены черный кожаный диван с высокой спинкой и стулья. Даже стакан на кофейном столике черный. На его темно-коричневом деревянном столе расположены три монитора, и он сидит в большом кресле, которое кажется маленьким по сравнению с его мускулистой фигурой. Я с удивлением обнаруживаю полки от пола до потолка, заполненные бесконечными книгами по обе стороны от него.
Они, наверное, для вида.
Он манит меня пальцем.
— Иди сюда.
Мои глаза расширяются, когда он подносит стакан ко рту, и кусочки льда издают кружащийся звук, дразняще звеня.
Черт возьми. Алкоголь.
Эта лгунья Огла сказала мне, что в доме никакого алкоголя нет. Адриан явно сейчас пьет.
Я изо всех сил старалась не ошибиться, чтобы получить награду и попросить спиртного. Однако мой рот обычно доставляет мне неприятности, потому что я не выношу тирании Адриана, поэтому меня наказывают каждую ночь.
Или, может быть, ты хочешь, чтобы тебя наказывали каждую ночь.
Я запихиваю эту мысль в черный ящик на задворках сознания.
Все это время я цеплялась за надежду, что смогу хоть немного напиться.
Теперь все изменилось. У Адриана здесь есть алкоголь. Если бы я знала, то ворвалась бы в его кабинет раньше.
План немедленно формируется в моей голове, когда я медленно приближаюсь к нему. Его спокойный вид не обманывает меня, потому что это всего лишь маска, скрывающая его наблюдательную натуру. Я уже сбилась со счета, сколько раз ловила его на том, что он наблюдает за мной — то через окно кабинета, то во сне.
Это жутко и заставляет мою кожу покрываться мурашками, но это не только из-за самого действия. Потому что иногда мне кажется, что он видит меня насквозь. Благодаря этой способности он сможет понять, притворяюсь я или нет, поэтому я скрываю свой гнев, мягко покачивая бедрами.
На мне нежно-розовое платье с разлетающейся юбкой вместо прямой, которыми полон шкаф Лии. Излишне говорить, что мне потребовалось много времени, чтобы найти его. Я также ношу каблуки, чтобы добавить немного высоты моим коротким ногам.
Мои волосы распущены, и я поправила макияж после того, как мы с Джереми проснулись. Поэтому я уверена в своей внешности. В чем я не уверена, так это в своей способности играть в игру обольщения с кем-то вроде Адриана.
Он не только наблюдателен, но и способен проникнуть в душу человека без доспехов.
Я останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки от него и делаю глубокий вдох. Запаха коньяка почти достаточно, чтобы опьянеть. Я бы убила за глоток. Всего один-единственный глоток. Но как бы мне этого ни хотелось, я заставляю себя не смотреть на стакан, зажатый между его тонкими пальцами.
Если я это сделаю, Адриан увидит меня насквозь.
Он наклоняет голову в сторону, как будто пытается пролезть мимо моего черепа и заглянуть внутрь.
— Что, по-твоему, ты сейчас делала с Яном?
— Я только пригласила его поиграть с нами. Снаружи беседки холодно.
— Ян не играет с тобой. Холодно ему или он замерзнет насмерть — не твое дело.
— Ты всегда такой бессердечный, даже по отношению к своим людям?
— Почему? — Он еще больше наклоняет голову. — Ты обиделась за него, Lenochka?
— Конечно, я обиделась. Ты не заслуживаешь его преданности.
— Не прикасайся к нему снова. Не приглашай его больше и даже не разговаривай с ним
— Это было невинно.
— Невинно. — Повторяет он, как будто такая перспектива невозможна.
— Так оно и было.
— Невинно или нет. Этого больше не повторится.
— Или что? Ты накажешь меня? — Я борюсь с желанием усмехнуться, потому что это часть его образа действий.
— Это само собой разумеется. Однако это не единственная цена. Любой, кто посмеет прикоснуться к тебе, тоже заплатит. На самом деле, если я замечу, что кто-то смотрит на тебя, он пожалеет, что вообще родился.
— Ты серьезно? — Я знаю, что это так, поэтому мой вопрос в лучшем случае риторический, но Адриан все равно кивает.
— Давай, проверь меня, Lenochka. Если ты предпочитаешь видеть эту сторону меня раньше, чем позже, если ты хочешь видеть, как Яна избивают до тех пор, пока не сломают несколько костей, ты можешь продолжать в том же духе.
— Ты сошел с ума. — Мой голос дрожит, когда образы избитого Яна врезаются в мою голову.
— Ты ничего не видела о моем безумии, так что не провоцируй меня.
— Ты чертов диктатор. Я не знаю, как, черт возьми, Лия оставалась с тобой все это время. На ее месте я бы давно ушла.
Я жалею о своих словах, как только их произношу. Адриан полностью верит, что я Лия, и я только что разрушила чары, которые он принимал как истину в течение целой недели.
Его лицо мрачнеет, и я испытываю искушение выскочить из комнаты. А еще лучше — из этого чертова дома. Но что-то удерживает меня на месте.
Должно быть, все дело в алкоголе. Нет, это определенно алкоголь заставляет меня оставаться здесь.
Адриан хватает меня за запястье, и я взвизгиваю, когда моя пульсирующая задница касается края стола. Он придвигает свой стул вперед и раздвигает ноги, зажимая меня между ними.
Тепло его кожи захватывает меня в своих темных глубинах, затягивая меня, несмотря ни на что. Нас разделяют его брюки и мое платье, но это даже не имеет значения. Он держит меня как магнит, и мне становится все хуже, а не лучше.
Он собственнически обнимает меня за бедро, и я вздрагиваю, когда он спокойно говорит.
— Ты бы ушла?
— Да, — честно шепчу я, потому что врать сейчас бесполезно. Он увидит ложь насквозь.
— Но как бы ты ушла, если бы за тобой следили?
Я вздергиваю подбородок.
— Я бы нашла способ.
— Так…
— Переоделась бы горничной или посыльным, или кем-то еще.
Его губы изгибаются в подобии улыбки, но это не так. Я видела его каждый день целую неделю и ни разу не видела, чтобы он улыбался, даже когда разговаривал с сыном. — Как бы ты сбежала от моих охранников и охраны?
— Я не знаю. Один из них наверняка сжалится надо мной и поможет.
– Сжалится и поможет тебе. Интересно. — То, как он обдумывает слова, заставляет думать, что все это — реальная ситуация, а не гипотетическая.
Я пожимаю плечами.
— Не все такие бессердечные, как ты.
— А затем? — он исследует.
— Что «затем»?
— Допустим, тебе удалось сбежать. Как бы ты выжила во внешнем мире?
— Я бы уехала из штата, уехала на Юг и работала официанткой или еще кем-нибудь.
— И ты думаешь, что так легко от меня избавишься?
— Я могу попробовать.
— А если я тебя поймаю? Что, если ты потерпишь неудачу?
— Я попробую еще раз. Я не перестану пытаться, пока не добьюсь успеха.
Его челюсть сжимается, как будто я ударила его по лицу, и его пальцы больно впиваются в мой бок.
— У тебя ничего не получится, Лия. Никогда.
— Это всего лишь гипотетическая ситуация. — Я ерзаю. — Ой. Это больно.
Он ослабляет хватку на моем бедре, но не отпускает. Его лицо все еще закрыто, и я теряюсь в догадках, почему. Это потому, что Лия пыталась сбежать раньше? Надеюсь, ей это удалось.
Жуткое чувство охватывает меня при мысли, что ее побег мог быть успешным только потому, что она оказалась мертвой.
От разговора черты его лица потемнели, скулы стали резче, жестче, словно их можно резать. Я действительно не хочу, чтобы он был в угрюмом настроении, когда мне нужно выпить прямо сейчас, поэтому я прочищаю горло, указывая на библиотеку.
— Ты читал что-нибудь из этого?
— А что? Интересно почитать одну из них?
— Нет, спасибо. Я едва могу закончить этот толстый, как черт, документ.
— Не читатель?
— Нет. Я предпочитаю музыку. — я делаю паузу. — Ты, наверное, тоже не читатель и держишь их только для вида.
— Я прочитал все книги в этом кабинете.
— Ни за что.
— Да, я сидел здесь, когда отец работал, и старался как можно больше читать.
Я вспоминаю заметки из документа, где упоминался его отец, Георгий Волков, который тоже был лидером Братвы. Его фотография показывала, что у него были мрачные, страшные черты лица, как будто он разорвал бы человека надвое, если бы он только заговорили с ним. Адриан разделяет некоторые его черты, но его внешность и телосложение более утонченные, чем у его отца. Его легко можно считать благородным джентльменом на публике, когда он на самом деле приспешник дьявола.
Георгий умер, когда Адриану было чуть больше двадцати, и Адриан унаследовал все, расширяя свое влияние, пока не стал тем, кем он является сегодня.
Однако о его матери не упоминалось, поэтому я спрашиваю.
— Твоя мать оказала влияние на твои привычки к чтению?
Он поднимает бровь, как будто не ожидал такого вопроса.
— Может быть.
— Это «да» или «нет»?
— Ни то, ни другое. Вот почему это «может быть».
Я, прищурившись, смотрю на него. Он что, дразнит меня?
— Почему в документе не было твоей матери?
— Потому что ее не существовало.
— Ох. Она умерла, когда ты был маленьким?
— Что-то в этом роде.
Все его ответы в лучшем случае расплывчаты. Я не могу понять, что он пытается сказать, а что нет, но в то же время он не полностью отказывается от моих вопросов. Во всяком случае, этот небольшой разговор немного расслабил его до такой степени, что его хватка вокруг моей талии кажется интимной. Это больше не для того, чтобы обеспечить его контроль надо мной, но больше похоже на то, что он хочет прикоснуться ко мне.
— У тебя было такое же детство, как у Джереми? — спрашиваю я.
— Как у Джереми?
— То есть твой отец отсутствовал, и твоей матери пришлось заботиться о тебе?
— Все было наоборот.
— Твоя мама отсутствовала?
Он ничего не говорит, его глаза смотрят на меня, но, кажется, не видят. Я чувствую, что теряю контроль над ним, поэтому выпаливаю.
— Если бы у тебя самого был отсутствующий родитель, разве ты не должен был бы больше чувствовать ситуацию Джереми?
При упоминании о сыне в его глазах снова вспыхивает свет.
— А что насчет ситуации с Джереми?
— Он почти не видит тебя, хотя ты в основном работаешь дома.
— Мы прекрасно видим друг друга.
— Ты когда-нибудь читала ему сказку на ночь?
— Он перерос их.
— Ему всего пять лет, Адриан. Он не перерос сказки на ночь. Кроме того, он скучает по тебе.
— Откуда ты это знаешь?
— Каждый раз, когда мы что-то делаем, он никогда не забывает упомянуть, что когда-то он это делал с тобой или что ты ему об этом рассказывал. Он все время смотрит на тебя, почему ты не смотришь на него? — Мой голос задыхается, и я пытаюсь прочистить горло.
Он не знает, как ему повезло, что у него есть такой ангел, как Джереми. Адриан вытирает большим пальцем под моим глазом, выражение его лица становится теплее, как будто он не хочет, чтобы я плакала. Этот мудак, кажется, не возражает, когда я рыдаю от оргазма, пока он наказывает меня.
— А как насчет тебя? — шепчет он.
— Меня?
— Ты смотришь на меня?
— У меня нет причин смотреть на тебя.
— Нет?
— Нет. Мне жаль, если ты думаешь, что я твоя жена, но это не так.
— Да, ты моя жена, Лия.
— Меня зовут Уинтер.
Темнота, которая, как я думала, исчезла, снова врезается в его глаза.
— Это шестое.
— Ты не можешь стереть мое имя. Я Уинтер. По крайней мере, называй меня так, когда мы вдвоем.
— Седьмое, Лия.
Я плотно сжимаю губы, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Я не знаю, почему тот факт, что он отказывается называть меня по имени, так действует на меня, почему мне кажется, что он режет меня больше, чем любое из его наказаний. Этого не должно быть, и все же болезненное чувство гложет меня изнутри, требуя, чтобы я победила.
Потому что с каждым днем моя настоящая личность распадается, и я чувствую, что в мгновение ока стану Лией.
— Ты можешь играть в свои больные игры сколько угодно, Адриан, но ты не сможешь стереть то, кем я являюсь. Чем я являюсь.
— Восьмое.
Я должна сократить свои потери и держать рот на замке, но я этого не делаю. Я не могу. Он должен знать, что я сама по себе, что он не может превратить меня в свою мертвую жену.
— Меня зовут Уинтер Кавано, я родилась в Мичигане. Мой отец умер, когда я была совсем маленькой, и мама перевезла нас в Нью-Йорк по работе.
— Заткнись.
— Нет! Ты будешь слушать, потому что я не просто какая-то надувная кукла, которая играет больную роль твоей мертвой жены. Я человек. У меня есть чувства. Я чувствую. — Я делаю резкий вдох, прежде чем продолжить. — После того, как моя мама перевезла нас сюда, я начала посещать уроки балета, хотя они были чертовски дорогими. Когда мама больше не могла позволить себе платить за них, моя учительница взяла меня под свое крыло в качестве благотворительного дела и заплатила за них от имени моей мамы, потому что она не могла видеть, как мой талант пропадает впустую. И знаешь, что? Я была чертовски блестящей балериной. Все мои одноклассники позеленели от зависти, потому что у меня были сильные лодыжки, и я могла стоять на пуантах с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать. Я была настолько хороша. Но это было также, когда богатые дети начали объединяться против меня, называя меня благотворительным делом. Ты знаешь, каково это — расти бедным, Адриан? Конечно, ты не знаешь. У тебя был богатый отец из мафии.
— Ты собираешься заткнуться?
— Нет. Ты будешь слушать. На этот раз ты, черт возьми, будешь слушать. Когда мне было шестнадцать, меня взяли в качестве запаса в Нью-Йоркский городской балет. Я думала, что наша с мамой жизнь превратится в радугу. Но нет, тамошние танцовщицы меня не любили и дали об этом знать. Они издевались надо мной, меняли мои изношенные ботинки на новые.
Они украли мои пластыри, подушечки для ног и эластичные бинты и порвали трико перед важными выступлениями, чтобы помешать мне выйти на сцену. Но у меня была подруга, которая помогла мне. Она протянула мне руку и защитила. Иногда она позволяла мне танцевать от ее имени. Она поддерживала меня на протяжении многих лет, и хотя ее навыки ничем не отличались от моих, она стала прима-балериной в возрасте двадцати лет. Далеко я не ушла. Я просто оставалась там, на заднем плане, как никто, но я не обижалась на нее за это. Я была счастлива за нее. Я праздновала вместе с ней и была благодарна, что у меня есть крыша над головой.
— Но знаешь ли ты, что произошло потом? Я узнала, что именно она держала меня на заднем плане. Все ее милое поведение было уловкой, чтобы держать меня под каблуком. Я была такой глупой. Такой чертовски глупой. После этого я так возненавидела танцы, что бросила. Я покинула этот мир и все, что с ним связано. Но она не выходила у меня из головы. Она оставалась в глубине и в моих кошмарах. Она была там, когда я была никчемной официанткой и видела ее плакаты на улицах. Она сказала, что хочет получить последнюю услугу. У нее хватило наглости попросить об одолжении. Но я не могла сказать «нет», и знаешь почему? Потому что моя мама умирала, и меня обрюхатил какой-то гребаный мужик, имени которого я не помню, и моя дочь родилась со слабыми легкими. Я приняла предложение горячей балерины, которое включало в себя то, что мою маленькую дочь вырвали из моих рук вскоре после ее рождения. Когда я рассказала маме о том, что делаю, чтобы обеспечить наше будущее, она проклинала меня до чертиков, но я не остановилась. Я не могла позволить себе роскошь остановиться.
— Но мне это не удалось. Я попала в аварию, после которой моя голова была почти расколота. Когда я очнулась в больнице, мамы уже не было. — Теперь я рыдаю, слезы текут по моим щекам. — Легкие моей маленькой девочки отказали, и вскоре она последовала за ней. Вот так я и оказалась на улице. Вот так я стала тенью человека, бездомной, никем. Так что нет, Адриан. Я не Лия. Мое имя и личность — это последнее, что у меня есть, так что не смей отнимать и это.
Я задыхаюсь, когда заканчиваю рассказывать ему свою историю. Я никак не ожидала, что выпалю это так, словно слова жгли мне язык. Единственный человек, который знает о моей истории, — это Ларри, и я рассказывала ему только отрывками. Не на одном дыхании, как я сделала только что.
Если я и ожидала сочувствия от Адриана, то он его не проявил. Выражение его лица остается прежним.
— О какой услуге она тебя просила?
— Что?
— Ты сказала, что она попросила тебя об одолжении. Что это было?
— Зачем тебе это знать?
— Скажи мне.
— Н-нет.
Он прищуривается.
— Почему?
— Потому что я не горжусь этим.
— Ты сказала, что тебе это не удалось.
— Я хотела этого. Я думаю, что это то, что имеет значение для меня.
Он молчит слишком долго, и я думаю, что он задаст мне еще один вопрос, но он этого не делает. Его плечи заметно напряглись под светло-серой рубашкой, а неуловимая напряженность в глазах обостряется с каждой секундой.
Если бы я не знала его лучше, то сказала бы, что он сердится. Но из-за чего? Потому что я не ответила на его вопрос?
— Ложись на стол, Лия.
Любая надежда, что он назовет меня по имени, разбивается вдребезги и рассеивается на заднем плане. Это больнее, чем все, что он сделал со мной. Хуже, чем удары ремня и шлепки. Хуже, чем то, что он лишил меня алкоголя.
Потому что в этот момент я понимаю, что он никогда меня не увидит. Что, как и в балете, я всего лишь тень кого-то другого.
Ничтожное ничтожество.