Глава 11. Разговоры

Рома пришёл, как и обещал, вечером. С удочкой.

– Ну, это простенькая удочка, конечно, но тебе для начала хватит. Она твоя.

– Моя? – переспросила я дрогнувшим голосом. Ромка кивнул, а я благодарно улыбнулась ему. Ром…, ты знаешь, у меня никогда не было удочки. Я вообще с тобой в прошлый раз впервые ловила рыбу.

– Ну, у тебя хорошо получается, – Ромка важно кивнул. – Давай ловить.

Мы сидели с ним рядом и молчали. Оказывается, это так уютно – молчать, сидя на берегу лесного озера, ловить рыбу и молчать.

Туман стелился по воде, заходящее солнце создавало причудливые тени и общее ощущение нереальности.

– У тебя есть дети? – тихий вопрос Ромы заставил вздрогнуть.

– Есть… дочь.

– А сколько ей лет?

– Восемнадцать.

– Такая большая? Сколько тогда тебе лет? Ты не выглядишь старой.

Я тихо рассмеялась.

– Спасибо. Мне тридцать семь лет.

– Почти как моему папе. Ему тридцать девять.

Я кивнула.

– Да, почти ровесники.

Мы снова замолчали, лишь тихий плеск воды нарушал нашу молчаливую идиллию.

За пару часов мы с Ромой поймали почти полное ведёрко рыб.

– Смотри, сколько мы с тобой поймали! – он довольно улыбался, сматывая удочки.

– А что ты с этим будешь делать? – я с любопытством посмотрела на него.

– Ничего. Тёте Маше отдам. Она придумает, – он на мгновение словно бы задумался. – Раньше…, когда с дедом жил…, мы её жарили и ели. Или уху варили. У нас кот был…, Васька. – ицо мальчика вмиг стало грустным. – Он любил с нами ходить на рыбалку, и дед ему мелкую рыбёшку отдавал.

Последние слова он договорил так тихо, словно бы шёпотом. Видимо Васька и дед – это то, что он потерял.

Я молча подошла к нему и обняла, чуть прижав к себе. Уткнувшись мне в живот, он замер на минуту, а потом тонкие ручки обхватили меня.

«Два одиночества».

Именно так я ощущала нас с Ромкой сейчас. Мы с ним словно два никому не нужных человека, встретились и потянулись друг к другу.

Оторвавшись от меня, он стоял, понуро опустив голову.

– Папа Ваську не взял. От него шерсть по дому будет. А у Снежаны аллергия, – он отвернулся. – С тётей Леной, соседкой нашей, в деревне оставил.

Я молча слушала грустную исповедь своего маленького друга. Чувствовала, что ему нужно было выговориться.

Протянув руку, погладила непослушные вихры.

– А может Ваське там, в привычной обстановке, и лучше?

– Васька один остался, – его голос дрогнул. – На всём белом свете… один. Он же всю жизнь с нами жил. Со мной и дедом. У него и нет никого больше. Дед помер, а я уехал. Разве можно было бросить его? – в отчаянии произнёс он и поднял на меня свои огромные печальные глаза.

У меня не было ответа на этот вопрос. Не было. Я могла лишь молча поддержать в его таком большом горе. И дело было не только в оставленном Ваське. Дело было в самом Ромке и его горьком горе одиночества.

– Расскажешь мне про Ваську? И про деда, – попросила я.

– Тебе интересно? – он недоверчиво посмотрел на меня.

– Да, – я пожала плечами. – Очень.

Усадила Ромку в своё, ставшее уже любимым, кресло и закутала пледом. Зажгла свечи, установив их на столике, и заварила ромашковый чай.

А Ромка рассказывал. Как жил с дедом в деревне. Про своих друзей, соседских мальчишек, Колю и Сашку. Про то, как дед возил его в город и они катались с ним на каруселях. Вдвоём. А потом ели мороженое и кормили уток в парке. Как собирали в лесу грибы и ягоды. Про свой «взрослый» велик, который дед подарил ему на прошлое день рождения. Про то, как Васька спал с ним каждую ночь, потому что, хоть Ромка и большой, но спать отдельно ему было страшно. Он рассказывал и рассказывал, а моё сердце плакало вместе с ним, понимая, насколько сейчас этот маленький, в общем-то, человек, одинок.

Он ни разу за весь свой рассказ не упоминал ни отца, ни мать. А я не спрашивала.

– Ромка! – звучный бас разрезал тишину, заставив нас вздрогнуть.

– Мне пора, – Ромка слез с кресла и отставил в сторону чашку.

– Угу…, – с сожалением согласилась я.

– Я пошёл, – он замер на выходе с террасы.

Я поднялась и молча обняла его.

– Спокойной ночи, Рома. Я буду ждать тебя завтра. Придёшь?

Его лицо серьёзного маленького человека моментально озарилось улыбкой.

– Приду!

Ещё долго после его ухода я сидела террасе у озера, и думала о себе, о своей дочери, о маленьком Роме, о его коте Ваське и своих не рождённых детях. О том, что кто-то рожает ребёнка, и он становится ему ненужным. А кому-то ребёнок нужен, а родить не может. С другой стороны, этот Ромка был очень нужен своему деду и коту Ваське, и может быть он был рождён именно для того, чтобы скрасить одиночество старого деда и не менее старого кота. И, наверное, этот Ромка очень нужен своему отцу. Просто тот ещё этого не понял.

Кирилл

Последние полгода всё в его жизни идёт через то самое, знаковое, место. Через Ж@пу...

Кирилл смачно выругался и ударил по рулю. Он снова задержался и снова не пойдёт с Ромкой на рыбалку. Хотя обещал. Они уже десять дней живут возле этого грёбаного озера, а он ни разу ещё с ним не сходил.

Вот и сегодня… Он железно обещал ему приехать пораньше из города, и снова не сдержал своего обещания.

Он раздражённо хмыкнул. У него вообще не получается сдержать свои обещания, данные Ромке.

Единственное, что он сделал, и то по совету психолога, снял дом в этой глуши, чтобы быть ближе к сыну. К сыну…

До сих пор не верится, что у него есть сын. Сын! Большой десятилетний сын.

Когда ему позвонили из опеки и сказали, что у него, скорее всего, есть сын, он не поверил. «Розыгрыш» – подумал он тогда, и не обратил внимание на звонок. Но через пару дней получил извещение в суд. Потом была долгая процедура установления отцовства. Хотя он и так уже понял, что Ромка – его сын. Он был копия его матери. Особенно большие серые глаза.

Кирилл вздохнул и завёл машину. На работе запарка. Он открывает уже четвёртый фитнес-центр, и это требует от него колоссальных временных затрат. Снежана последнее время была совершенно невыносима. Он, конечно, понимает её. Вот была она одна, а вот есть ещё не менее важный член семьи. А, может, даже более важный.

Сегодня они не просто поругались со Снежкой. Сегодня он наконец-то поставил точку в их отношениях. И да, из-за Ромки. Кирилл сердито сжал челюсти, вспомнив о том, что кричала ему Снежана.

– Сдай его в детдом! Или найди ему приёмную семью, в конце концов! – Снежана раздражённо ходила по комнате. – Он ведь совершенно невозможный! Эти его шмыганья, чавканье, – она брезгливо скривилась. – Он совершенно невоспитанный!

– Так воспитай! В чём дело-то? – Кирилл хмыкнул и в раздражении посмотрел на неё.

– Я не хочу воспитывать чужого ребёнка!

– Но он не чужой! Он мой! – Кирилл с психу отшвырнул от себя стул.

– Ты не знал о его существовании девять с лишним лет и нормально себя чувствовал. Сейчас то что?

– А сейчас я знаю, что он есть! Знаю! И я не буду от него отказываться. Не буду, понятно тебе?! А не хочешь воспитывать, не надо! Собирай манатки и вали!

Снежана охнула и прижала ладони к щекам.

– Ты меня выгоняешь? Меня? Ради кого? Ради приблудыша? – по её щекам потекли слёзы.

Кирилл смотрел, как она плачет, и не чувствовал ничего. Совершенно ничего. Пусто. У него и так не было особой любви к Снежане, а сейчас словно отрезало.

Он смотрел на то, как она демонстративно собирает вещи и испытывал облегчение.

«Надо будет с Ромкой за Васькой съездить», – подумал он, когда за Снежаной закрылась дверь.

Постояв в разгромленной квартире, он махнул рукой и поехал к сыну.

«Хоть смогу с сыном больше времени проводить. Да и кота заберу».