Глава 5.2

В себя пришла почти сразу же, потому что больно ударилась локтем о стену. Сильные руки подхватили меня, не дав оказаться на полу. Прошло несколько секунд, и я оказалась в коридоре, прижатой к стене. Спину приятно холодило сквозь ткань блузки, но от взгляда синих глаз сердце колотилось как сумасшедшее.

В горле резко пересохло, не получалось произнести ни слова. Мысли отчаянно путались. Кажется, земля подло ушла из-под ног, оставляя тающую льдину, которая в любой момент могла расколоться. И спасение было только у Антона, который в любой момент мог протянуть руку и волшебным образом вернуть меня к жизни.

Смотреть на него было больно и одновременно как-то… радостно?

«Нет, - с горечью подумала я. – Это не радость. Это всего лишь отголоски прошлого. Трепет в груди от воспоминаний десятилетней давности. И ясное осознание, что он хорош не только на фотографиях».

А Антон хорош… Годы пошли ему на пользу. Теперь это хищный волк, зверь, уверенный в своем правоте. Это видно в чертах его лица, в глазах, где пляшет неистовое сапфировое пламя.

Я помнила, как он вдохновенно рассказывал о своих идеях, когда, мы, уставшие и счастливые после крышесносного секса, лежали на моём стареньком диване. Его рука обвивала мою талию, а голову кружил запах возбуждения и удовольствия.

- Ань, это будет так здорово! Просто поставить что-то новое, интересное, без всей этой глупой пошлости. Почему никто не понимает, что высокое искусство само по себе мертво, если не показывать через него проблемы обычных людей? Комедия – такой же сложный жанр, как и драма.

Он был абсолютно уверен, что не так сложно быть гением, творя в жанрах, которые для этого уже привычны, приняты публикой. Пусть, посмотрев ленту, ничего не понимают, но при этом, сделав умный вид, говорят: «Да-а-а, это искусство. Оно не для каждого. И уж тем более не для средних умов. Тут надо быть особенным». А то, что частенько, просто сам творец не способен донести до публики свою идею легко и понятно, выбирая сложный путь, никому не интересно. Люди любят верить в гениев.

- У меня получится. Мы с ребятами уже продумали всё, Вадька пишет сценарий. Поедем снимать на следующие выходные.

Он всё говорил, а я смотрела на его профиль, улыбалась как ненормальная, любуясь мужественным лицом и линией шеи. Мне казалось, что нет на свете мужчины прекраснее, чем Антон Данишевский. Мой Антон. И от этого внутри немножко будто щекотало, разливалось тепло по всему телу, наполняя счастьем и любовью.

В какой-то момент он замолкал, словно понимая, что я слишком долго молчу. Поворачивался ко мне и смотрел долго и внимательно. В синих глазах на мгновение мелькало смущение.

- Ань, ты чего? – спрашивал хрипло и в то же время таким завораживающим голосом, что у меня бежали мурашки по позвоночнику.

Я хотела слушать этот голос вечно. Потому и улыбалась заворожено, скользила кончиками пальцев по его бицепсу, спускаясь к локтю. Глаза Антона темнели, становились будто море во время шторма. Смотреть – опасно. Немного задержишься  - и все, окажешься в пучине.

- Я люблю тебя, - тихо отвечала я.

Антон на мгновение замирал, смотрел на меня так, будто не видел в жизни никого красивее. А потом притягивал к себе и шептал:

- Иди ко мне.

И прижимался к губам так, что снова забывалось обо всем на свете. Потому что нет поцелуев слаще, чем у любимого человека…

Все эти мысли пролетели в мгновение ока.

Антон все так же стоял рядом, поддерживая меня. Но в то же время не давая отстраниться.

- Аня? – В его голосе звенели удивление и растерянность.

Узнал.

Стало горько. Нет, не стоило ждать радости от встречи, это было и так понятно. Но глупое сердце рассчитывало на то, чего не могло быть. Спустя столько лет. После его трусливого побега и молчания.

- Аня, - глухо сказала я, выпрямляясь и высвобождаясь из его рук. – Да, я знаю, что спонтанно, но нет времени на разговоры.

- Зачем ты здесь? – перебил он, чуть нахмурившись.

Удивление и растерянность исчезли, глаза чуть прищурились. Понял, что я не ошиблась адресом.

- Твоя дочь умирает, Антон, - сказала я ледяным тоном, чувствуя, как внутри медленно, но верно скручивается смерч гнева и боли. – Я понимаю, что тебе всё равно, потому что ни мне, ни Даше нет места в твоей красивой жизни.

- Аня, о чем ты говоришь?!

Он явно не понимал, о чем речь. Новость оказалась совсем не той, которую желают услышать.

Я чувствовала, что злюсь. Не так, чтобы кидаться с кулаками, но отвращение медленно выпускало свои щупальца, затуманивая способность мыслить здраво.

- Я говорю о ребенке, Антон. О том самом, с которым ты бросил меня десять лет назад и ни разу не потрудился узнать хоть что-то. Я не стала навязываться, искать и унижаться, - говорила, с трудом сдерживая клокочущий гнев. С каждым словом голос становился всё более сиплым, будто силы куда-то исчезали. – Но сейчас мне больше не к кому обратиться. Даша умирает. Ей нужен донор.

На глаза навернулись слёзы.