Глава 8

Нега, жар, томление разливались по всему телу, заполняя каждую клеточку, горяча кровь. Кошмар, что недавно мучил меня, словно проигравший неудачник отступил, спрятался где-то в глубине сознания под напором необычных ощущений. Сквозь сон я чувствовала, как что-то влажное и горячее касается моей груди, мягко, но в то же время жадно обволакивает, массирует. Рот невольно приоткрылся, издав хриплый стон удовольствия и жажды продолжения. Требовательный жар скапливался внизу живота, там терзала пустота, странно знакомая; кажется, я совсем недавно такую ощущала, но объятия сна не давали вспомнить, когда и где. Приятный влажный жар спускался вниз, лаская живот, бедра, которые сами по себе раскрылись, подпуская его к самому чувствительному местечку.

Сон, тягуче сладкий, поглощающий, кружащий голову необычными ощущениями. Сквозь вязкий туман мелькнула мысль, что такой чувствительной я никогда не была, чтобы все воспринималось настолько остро, на грани. Меня охватывал жар, что-то тяжелое, немного шершавое мягко и сладко ласкало грудь, внизу буквально обжигало ощущениями, но хотелось еще больше, глубже, резче. Я распалялась все сильнее, словно сквозь туман слыша собственное хриплое дыхание, глухие, нет, почти умоляющие стоны и бесстыдно приподнимала бедра. Забылась в ощущениях, вздернула подбородок в безумном возбуждении самого волнующего сна. Подспудно, где-то на краешке сознания металась волчица, жаждая подставить горло своему волку… нет, открывая путь к нашей шее его клыкам, и скоро на ней один за другим отпечатывались следы его поцелуев и легких укусов, словно клеймо.

«Проснулась» я от резкого звука треснувшей простыни… под моими когтями. Замерла, шумно дыша, ошеломленно уставилась на темную мужскую макушку у меня между ног. Сознание заволокло острое, буквально сметающее все на своем пути освобождение – и тишину нарушил мой стон, довольный, гортанный, длинный…

Жак отстранился и с жадным, сродни плотоядному, вниманием следил за моим лицом, вытянулся вдоль меня и, взяв за подбородок, заставил смотреть на него. А потом хрипло, с твердой решимостью поклялся:

– Я сделаю все возможное и невозможное, чтобы твое тело помнило только мое, чтобы его покрывали только мои метки. Чтобы даже во сне ты не могла забыть только меня, мои руки и губы, хотела меня, думала, жаждала. Я сделаю все, чтобы твой разум, тело и душа стали моими.

Ноздри Жака трепетали – вновь и вновь втягивали аромат моей страсти. Волк был такой родной и чудесным образом волнующий, заставляющий сердце в груди сжиматься от радости и чувственной истомы. В сумраке ночных полутеней, глядя на посеребренные лунным светом очертания наших тел, я замерла, потрясенная соитием, переходящей все границы близостью, ломающей все мои защитные стены, предрассудки и страхи.

И Жак, огромный, нависающий, неистовый в своих желаниях и обещаниях. Я видела, он из последних сил старался сдержаться, быть мягким, не пугающим. На руках бугрились вены, на шее билась венка, выдававшая его бешеное напряжение. Жак не торопился получить собственное удовольствие, похоже, он больше, чем для себя, жаждал именно для меня самых восторженных ощущений, той нежности и любви, от которых захватывает дух. Счастья и удовольствия, излечивающих душу от боли прошлого. Страсти, стирающей грусть и печаль. Мой личный психотерапевт! Эта мысль заставила нервно хихикнуть.

Жак легонько коснулся пальцами моего лба, скользнул к щеке и губам, убрал за ухо непослушную прядку волос, словно разглаживал напряженные черты, не давая хмуриться. Судя по пульсирующей на шее жилке, сердце моего оборотня билось все быстрее, ноздри трепетали все яростнее. Он придвинулся ближе, заключая меня в кольцо нежных объятий. Жар его дыхания скользнул по моим плечам, очертил контур груди и согрел напряженные вершинки. Желание взметнулось чуть приглушенными искрами, пробуждая жадную потребность брать, не задумываясь о возврате. Ради следующего глотка страстной эйфории, что подобно пузырькам игристого вина наполняла мою кровь восторгом.

Я впервые чувствовала такое доверие, была готова принять все, что он предложит, спрятаться в его руках от всего мира, стать с ним единым целым. И Жак продолжил: вскружил голову поцелуями, ласкал языком самые потаенные уголки моего тела, от чего я готова была рухнуть в бездну абсолютного наслаждения. Но не одна! Я взмолилась, впиваясь руками в волосы своего оборотня, стараясь притянуть его выше. Тело желало объединения, жаркого и тесного, неукротимого и первозданного слияния. Чувств, ощущений и беспамятства страсти!

Пятками упираясь в матрас, я кричала от счастья, встречая каждое движение своего оборотня. Царапала его плечи, силясь приглушить ставшее невыносимым томление. То, что некогда пряталось в душе, скрытое даже от самой себя, прорвалось наружу. Страсть, желание, похоть, наверное…

Последний толчок словно взорвал мое тело, превратив в миллионы неподвластных частичек, пульсирующих восторгом. Радостью! Упоением! Наслаждением! И, конечно, нежностью… томительной и непостижимой, что ласковой соленой волной пришла на смену сметающей реальность страсти.

Я смотрела на склонившегося надо мной Жака, так же как и я, еще содрогавшегося от волны новых живительных ощущений, плотских, жизненных… Он держал меня в объятиях, опершись локтями на матрас и, кажется, не собирался выпускать. Вновь скользил легкими поцелуями по моему лицу и вискам, потом зарылся носом в макушку и жадно, глубоко и размеренно дышал, пытаясь успокоиться. Я благодарно потерлась носом и щекой о его влажную грудь, впитывая его аромат, согреваясь его жаром, наслаждаясь им.

Ощутив, что я обмякла под ним, расслабилась, Жак с плутоватой, довольной улыбкой спросил:

– Я разбудил тебя, любимая?

Взглянув в окно на царственно прекрасную полную луну, я улыбнулась самому совершенному в мире мужчине и честно призналась:

– Это самое прекрасное пробуждение в моей жизни!

– Готов радовать тебя днями и ночами, – еще шире улыбнулся Жак.

А меня как назло охватили сомнения:

– Тебе не надоест со мной?..

Лоб Жака разрезала хмурая морщинка, он лег рядом, не выпуская меня из рук, и уверенно, даже строго разнес мои сомнения в пух и прах:

– Ошибаешься, Мариза! При всей нашей темпераментной натуре у оборотня только одна пара! Ты у меня одна! До конца моих дней теперь только ты и есть в моей жизни. Пройдет совсем немного времени, и ты, к сожалению, поймешь: я не идеален, со сложным характером. Но уверен: примешь как данность, что мою жажду к тебе в любом ее проявлении, сексуальном, душевном, тактильном, да самом разном, ничем не перебить, не уменьшить, не заглушить. С годами я буду наоборот – еще сильнее тебя хотеть и любить.

– Как Фабиус свою Кэсс? – сипло спросила я. – И тысячу лет спустя?

Жак поморщился, наклонился и потерся виском о мой, будто хотел еще сильнее пометить своим запахом. А потом жестко ответил:

– Он больной ублюдок, был таким и остался! Но в одном ты права: я и через тысячу лет буду любить тебя, как никого другого.

Любить… он говорил об этом вчера и сегодня. Слово резало слух, ошеломляло и пугало одновременно. И вот как спросить: действительно ли Жак так быстро меня полюбил? Как понять: то ли это чувство, которое медленно разгорается во мне, еще неуверенно и робко, но такое ласковое, греющее душу или, наоборот, кидающее в холод, если Жак хмурится?

Дальше уже, кажется, привычно уютную тишину нашего уединения нарушил звонок. Жак поцеловал меня и, не заморачиваясь с одеждой, вышел из спальни за телефоном. Вернулся через минуту взбудораженный, с полыхающими торжествующей тьмой глазами, напряженный, будто зверь перед прыжком. Я испуганно села, подтянув колени к груди вместе с покрывалом. Волосы упали на лицо, рассыпались по плечам, словно спрятали меня. Жак окинул меня еще более «зверским», голодным взглядом и скользнул на кровать. Забрал из моих рук покрывало и, взяв за запястья, пересадил к себе на колени, обнаженную и беззащитную. Обнял крепко и сообщил:

– Два часа назад Фабиус с группой наемников напал на Тьерри и Милану в горах, – ужаснувшись, я вздрогнула, хорошо, что Жак сразу успокоил: – Они живы, с ними все в порядке. Главное – наш мессир Морруа лично убил Фабиуса де Лавернье, обезглавил, наконец-то закончил тысячелетнюю охоту на этого мерзавца. Больше тебе ничего не угрожает, родная.

– Неужели это правда? – новость была настолько ошеломляющей, что я даже не знала, как на нее реагировать. Трясла головой, как будто сбрасывала наваждение, и сжимала спину Жака, чтобы вернуть себе ощущение реальности.

– Абсолютная, – с мрачным удовлетворением ответил Жак. – Нас ждут дома, лапушка. Летим?

События раскрутились стремительно, а я к ним оказалась совершенно не готова. Грелась в объятиях сильного мужчины – моей поддержки и опоры, – пока наконец не отважилась заглянуть в его полночные глаза и неуверенно кивнуть.

Мой Волк набрал кого-то на телефоне и коротко приказал:

– Подготовьте самолет, мы летим домой.

Я впервые в жизни собирала чемоданы, при этом получая удовольствие от этого, в сущности, обычного, житейского занятия. Бережно укладывала аккуратными стопками красивую новую одежду – словно свои богатства собирала. После душа надела удобный для долгого перелета наряд и плотно поела. Жак четко следил за моим питанием, прямо как наседка опекал.

В прихожей я несколько секунд радовалась своему отражению: привлекательная, стильная, молодая женщина с копной густых, черных, вьющихся крупными блестящими кольцами волос до талии. Золотисто-карие глаза горят в предвкушении путешествия и новых впечатлений; идеально чистая кожа с ровным загаром. Полные, чувственные губы сжаты в неуверенности: улыбнуться или нет? Белая свободная туника и легкие прямые брючки подчеркивают мою очень женственную фигуру с высокой полной грудью, тонкой талией и изящным изгибом бедер. Мягкие, удобные босоножки завершают образ, скажем, симпатичной путешественницы, наконец-то переставшей выглядеть больной, беззащитной и уязвимой до крайности. Пожалуй, лучше и правильнее будет сказать, трогательной девушки.

В аэропорту я бывала не раз, хоть и давно. Вот и сейчас наш кортеж из нескольких черных солидных автомобилей подкатил прямо к трапу бизнес-джета, а дальше я, вцепившись в руку Жака, на подгибающихся, дрожащих ногах пыталась отойти от машины. Вокруг спокойно ждали нас сразу несколько огромных веров, от вида которых меня бросило в дрожь. Секунда-другая – и Жак ловко поднял меня на руки, прижал к себе и, что-то ласково нашептывая на ухо, взбежал по короткому трапу на борт. Пока взлетали, я дышала через раз, настолько густой и сильный запах альфа-самцов висел в салоне. Несмотря на то что Жак держал меня за руку и наши спутники, которым он меня представлял, вели себя вполне прилично, даже скромно отводили глаза, я с трудом контролировала себя от страха.

Ощущая мое состояние, Жак нервничал и хмурился, не на меня, что удивительно, а на своих веров. Затем и вовсе злобно порыкивал, когда кто-то из них начинал громко переговариваться или ворчать. Опустив глаза на свой напряженно сжатый кулак, я на любые попытки Жака обратиться ко мне, лишь кивала или отрицательно качала головой. Страшно было – до ужаса. Наконец Жак не выдержал и сначала пересадил меня к себе на колени, отчего я невольно облегченно всхлипнула, а через час и вовсе унес в соседнее помещение – спальню с кроватью и диваном. Сам разул меня, скинул свои мокасины и, растянувшись рядом на кровати, обнял и предложил:

– Поспи, лапушка, так время быстрее пролетит. Не заметишь, как мы пересечем океан и будем дома.

– Прости, мне так стыдно, я…

– Тш-ш, любимая. Это наша с Тьерри вина, мы слишком долго искали Фабиуса, – хриплый голос Жака звучал покаянно, искренне, он не преувеличивал, не пытался отвлечь меня от самобичевания, а говорил о том, что терзало его.

– Зато ты нашел меня! – шепнула я, повернулась к нему и решилась коснуться кончиками пальцев его лица.

Затем, ощутив его горячее дыхание, обвела глаза и скулы, погладила немного колючий подбородок, тонкие губы. Мои чувства разгорались все сильнее, как костер, куда бросали сухие поленья. Так тепло в груди стало, не передать словами.

– Но как же поздно, Мариза, слишком много горя тебе пришлось пережить из-за моего промедления.

Я прижалась щекой к мужской ладони и, не отрывая взгляда от его, темного и тяжелого, поделилась:

– Меня назвали в честь бабушек, Марии и Луизы, соединили части их имен. Так вот, обе верили, что у каждого своя судьба. И ее не изменить. Мама говорила, что перед моим рождением Луизе приснился страшный сон, она увидела, что будет девочка-волчица, и что-то ее сильно напугало в этом сне. Тогда они с Марией, второй моей бабушкой, буквально вынудили шамана стаи провести обряд защиты будущего младенца. Знаешь, мне кажется, тот обряд имел силу, ведь из всей стаи выжить удалось лишь мне, хотя надеюсь, что спасся кто-нибудь еще. Я часто бывала на краю гибели и все-таки выживала…

Жак сжал меня в объятиях, настолько сильные эмоции им овладели. Потом, когда чуть-чуть справился, хрипло поделился:

– На землях Морруа есть древнейший алтарь, капище, скрытое от всех. Тьерри говорил, там еще во времена его детства проводили обряды старые шаманы. Возносили молитвы Луне, общались с духами предков, молили о встрече с истинной. Так вот, я обещаю, придет время, мы сходим туда и вместе поблагодарим духов твоей семьи за тебя.

– И выживших начнем искать? – сипло от волнения напомнила я.

Жак улыбнулся с нежностью:

– Я уже начал, любимая. Поисковая группа работает, как будет что-то известно, нам доложат.

От счастья даже дыхание перехватило, я хватала ртом воздух и задыхалась от восторга. Вцепилась в рубашку на груди Жака и радостно смотрела на него, не в состоянии выразить всю глубину своих чувств и благодарности. Сил хватило только пискнуть сквозь слезы:

– Спасибо!

– Главное – живи и будь счастливой, – глухо отозвался Жак и добавил над моей макушкой: – Для меня!

* * *

В старинный особняк в центре Парижа, расположенный в глубине небольшого сада, Жак внес меня на руках. Сперва мы проехали в узкую и тенистую арку – и вуаля: кто бы мог подумать, что за оградой и живой зеленой стеной скрывается симпатичный, ухоженный, четырехэтажный дом с маленьким фонтаном перед главным входом. Под ногами поскрипывал затейливый паркет, от десятков бра в стиле девятнадцатого века лился мягкий приглушенный свет, на светлых стенах картины в тяжелых рамах. Приветливая, немногочисленная и практически незримая прислуга, словно призраки. И все равно страшновато, ну хоть все вокруг уже не пугало до дрожи. Жак почти не выпускал меня из своих крепких оберегающих объятий с самого прилета. Только у него на груди мой уголок покоя и радости, где можно спрятаться от любопытных и часто сочувствующих взглядов веров и людей.

Встречал нас на длинном черном лимузине жутковатый вер по имени Поль – дальний родственник и близкий друг. На него Жак не смотрел как на врага и соперника, позволил подойти близко, но все равно рыкнул. На меня этот высокий крепкий брюнет с ледяными, ничего не выражающими глазами сначала оказал впечатление не ахти какое: бездушный, бесчувственный… Но в машине я неожиданно поймала его теплый, грустный, сочувствующий взгляд, который он сразу же отвел, словно ему стало неловко от своих же чувств. А может, не хотел испытывать терпение взведенного до предела Жака, явно нервничавшего, ощущая мое напряжение и дрожь.

Мы прилетели ночью, но в самолете выспались, плюс разница во времени повлияла и волнение от стольких перемен. В общем, к обеду я ощущала себя подобно зверю в клетке. Наверное, поэтому Жак предложил прогуляться по Парижу. Пешком! Подобные прогулки для меня внове, можно сказать, тоже впервые, поэтому решилась выйти «в люди», на переполненные прохожими улицы. Мои самые сильные страхи развеял необычный случай.

Только мы вышли из-под арки на улицу – и за углом увидели нищего, которому в коробку для сбора денег проходивший мимо паренек кинул пару конфет. По сути, поделился тем, что было. Но неблагодарный нищий недовольно разорался на всю улицу и запустил пареньку в спину этими конфетами под моим ошарашенным взглядом.

Жак усмехнулся и, кивнув на бродягу, объяснил:

– Видишь, он на нижней социальной ступени общества, но ничего не боится. А этот мальчишка отдал последнее жалкому отбросу. Таких выродков, как Лавернье и Кровавый Дон, хватает, конечно, но в мире много хороших людей и оборотней. Только посмотри вокруг.

Этот наглядный пример черной неблагодарности, оставшейся безнаказанной, щедрость души и совет Жака помогли мне расправить плечи и вдохнуть чуть более уверенно.

Мы гуляли несколько часов. Жак чувствовал себя как рыба в воде и рассказывал о достопримечательностях столицы Франции, приводил самые невероятные факты из истории их создания и «жизни», ведь многое он видел собственными глазами. Обедали мы в кафе, сидя за круглым столиком прямо на тротуаре, на виду у прохожих. Сначала было дико находиться среди суетливого, хаотичного движения прохожих и туристов, под сотнями любопытных взглядов, буквально ощущать, как люди невольно задевают тебя. Хотя Жак посадил меня так, чтобы оградить от случайных касаний, лишь парочка смешных кобельков на поводках обнюхала мои ноги и, поджав хвосты, быстро отбежала.

Но этот обед подарил массу впечатлений, которые потом долго укладывались внутри, осознавались, принимались разумом. Быть частью толпы и одновременно быть вне ее, наблюдать, неуверенно улыбаться в ответ на широкие улыбки туристов, которые, как и я, таращились на все и всех подряд и щедро делились восторгом от Парижа, города, который Хемингуэй назвал праздником, который всегда с тобой.

Пару раз я ошеломленно наблюдала за наглыми парнями, которые, как усмехнулся Жак, «втюхивали нам всякую дребедень»: магниты, брелоки и кучу всякой всячины. Скоро мои карманы были забиты этой ерундой, но почему-то приятно грели ладошку, стоило дотронуться до них и потом благодарно посмотреть на моего Волка, мягко, как-то таинственно ласково улыбавшегося.

На одной из туристических улочек мой взгляд сам собой прилип к витрине большого детского магазина. Там было столько игрушек! Особенно мне понравился большой единорог, светло-зеленый, с розовым рогом. Я даже не сразу поняла, зачем Жак остановился, а потом повел меня в этот магазин. Спустя полчаса мы вышли оттуда с тем самым плюшевым единорогом и пакетом, доверху наполненным нарядными тетрадками, блокнотами с переливающимися обложками, цветными ручками, украшенными перьями и игрушками.

Присев затем на стул в уличном кафе, наслаждаясь отдыхом и кофе с пирожным, я гладила мягкую зеленую ногу волшебного зверя, и совершенно неожиданно мне пришла в голову новая сказка. Наверное, самая-самая волшебная из придуманных мной историй. Я достала тетрадь, толстую малиновую ручку и начала записывать…

Только ощутив легший мне на плечи пиджак, я вернулась в реальность. Жак сидел рядом, положив руку на спинку моего стула и выглядел довольным. Мое поведение его не обидело и не раздражало. Словно большой пес рядом с любимой хозяйкой, он щурил свои невозможно, удивительно черные глазищи, наблюдая за окружающим миром, держа все под контролем, оберегая меня.

Внутри что-то дрогнуло и словно раскололось на мелкие кусочки, грудь буквально затопило обжигающей волной. Мой герой… мой, пара, волк, любимый… Солнце играло в его черных волосах, ласково касалось смуглой щеки, и мне тоже до зуда в пальцах захотелось его коснуться. Я решилась удовлетворить это желание, «забыв» о прохожих, нашей охране, что сидела неподалеку, о своих страхах и робости. Подняла руку и положила на щеку Жака. Я наслаждалась ее теплом, легкой шершавостью от щетины, его запахом и исходящей от него сокрушительной силы. Силы, не пугающей, как раньше, – а оберегающей, защищающей от всего плохого на свете, приносящей счастье.

– Что-то хочешь? – заботливо спросил Жак, накрывая мои пальцы ладонью, продлевая и мое, и свое удовольствие.

Сначала я мотнула головой, но потом выдохнула тот жар, что пылал внутри, в сущности, откровение:

– Я люблю тебя, Жак!

Он не моргая смотрел на меня с полминуты, потом, сглотнув, неуверенно улыбнулся и хрипло поинтересовался:

– Ты в тетради мои достоинства описывала целый час? Если – да, я тогда совсем загоржусь!

Возможно, кто-то другой бы расстроился, а может и обиделся подобному ответу, но я видела, насколько растерялся мой Волк. Он пытался скрыть удивление, но был слишком ошеломлен наверняка неожиданным признанием, вот и ляпнул первое, что пришло в голову, лишь бы не молчать. Поэтому, обняв его, прижалась щекой к его плечу, затем подняла лицо и, уже совсем робко заглянув ему в глаза, шепнула:

– В тебе так много достоинств, что для них не хватит всех этих тетрадей.

Жак обхватил широкой теплой ладонью мое лицо и по-прежнему хрипло переспросил:

– Значит, мне не послышалось, ты правда меня любишь?

– Ага! – На моих щеках от жара смущения, наверное, яичницу уже жарить можно.

– А я тебя… до самой смерти! – выдохнул он.

Облизнув пересохшие губы под потяжелевшим взглядом Жака, я улыбнулась чуть свободнее и озорнее:

– Как в сказках? И жили они долго и счастливо и умерли в один день?

Жак усмехнулся, наклонился и, целуя меня в лоб и виски, поглаживая пальцами мои скулы, шепнул:

– Только так! Любимая!