Глава 52

Всю следующую неделю в Питере льет как из ведра. Иногда в затишье мы со Степаном выбираемся на улицу. Гуляем по парку и с первыми каплями дождя возвращаемся обратно. Лениво обедаем, валяемся в постели, а потом Криницкий уходит работать. А я слоняюсь из угла в угол и слышу, как он за дверью кабинета костерит нерадивых сотрудников. Больше всего достается Юре и мачехе.

Хоть и служба безопасности проверила их вдоль и поперек, не люблю я эту парочку. И они мне платят взаимностью.

Считают, что это я настроила Степана против них. Плохо они знают Криницкого! Его фиг настроишь…

И хоть с билетами в мой поезд разобрались, их заказала мачеха после разговора с Жанной, но осадок у меня остался. И я до сих пор не верю в невиновность родственников Степана. Их выгода налицо. Мы с малышом сильно подвинули их в очереди на наследство.

Подойдя к окну, одергиваю занавеску. Смотрю на улицу, залитую дождем, на свинцовые воды Невы, на виднеющийся вдали шпиль Петропавловки и улыбаюсь, вспоминая как сегодня утром Криницкий в очередной раз убеждал меня сходить в ЗАГС. Типа заскочим и все. Он порешает.

«Ну какая свадьба, когда живот на нос лезет?» - поглаживаю широкий бок. Нащупываю маленькую пяточку. Глажу и разговариваю.

- Привет, малыш! Мы с папой тебя ждем…

«Да нужна ли вообще эта регистрация? – задумываюсь, разглядывая прохожих. – Что решает дурацкий штамп в паспорте? Да ничего! Мы со Степаном вместе. Любим друг друга. Брачный контракт между нами составлен. Порядок наследования определен. А лишние движения? Кому они нужны?

На столе жужжит сотовый. Наверное, это Маруся! Я ее уже заждалась. И время мы выбрали на среду, когда у Степана видеосовещание. Главное, чтобы ее через рамку пропустили. Или мне к ней выйти? Меня точно не досматривают в «Милане».

«Выйди, дорогая, жду тебя на крыльце», - приходит сообщение от мачехи.

- Степа, я спущусь за десертами, - войдя в кабинет к мужу, целую его в макушку. Криницкий кивает, расплываясь в улыбке и тут же строго смотрит на экран, откуда за нами следят десять пар любопытных глаз. Муж прокашливается и вопрошает строго. О чем? О продажах, конечно!

А я, схватив сумку и электронный ключ, накидываю ветровку и выскакиваю из номера. Быстренько спускаюсь в лифте, на ходу придумывая алиби.

Ммм… мне захотелось полезных десертов. Без глютена и глюкозы… И я за ними спустилась в бар. А зачем приходила Маруся? Надо придумать…

Но может Степан ничего не заметит? Тогда и сочинять не придется. Как не крути, это вранье. А врать я терпеть не могу!

Вылетаю на улицу и тут же натыкаюсь на Марусю с тортом.

- Там пирожные, как ты любишь, - заговорщицки шепчет она. – А внизу «Беретта» твоя. Коля знал, что покупал. Маленький пистолетик. Только дай мне слово, всегда носить его с собой. Иначе, наша с тобой затея, Ира, ничего хорошего не принесет.

- Хорошо, - целую пахнущую Диором щеку. И вместе с группой туристов возвращаюсь в холл. Смиренно становлюсь в конец очереди к рамке. И жду, когда меня заметит охрана.

- Ирина Николаевна, - окликает меня один из безопасников. – Проходите! – отодвигает загородку.

- Спасибо, - улыбаюсь смущенно и на вип-лифте поднимаюсь в номер.

- Степа, ты чай с пирожными будешь? – снова заглядываю в кабинет. – Маруся принесла…

- Минут через сорок, Ирочка, - поднимает он указательный палец. Дескать не мешай…

Вот за что люблю Криницкого, так за четкую организацию. Сказал через сорок минут придет. Значит, именно столько времени у меня есть в запасе. Выкладываю на блюдо пирожные. А «Беретту» с патронами уношу с собой в ванную

Запираюсь на всякий случай. Заряжаю крохотный, будто игрушечный пистолет, ставлю на предохранитель и прячу его в косметичку. Сверху накидываю салфетки и палетки с тенями. Прячу в сумочку и выхожу.

А около стола в гостиной уже Степан кружит.

- Да вот раньше освободился, - будто извиняясь, засовывает в рот кусок маренгового рулета.

- Эй, это мне! – кричу, незаметно опуская сумку рядом с диваном. Кажется, Криницкому сейчас важнее рулет.

- Много сладкого есть вредно! – постановляет муж и тянется за макароном.

- Моти мне оставь, - беру с тарелки маленькое розовое пирожное.

- Какие еще тети-моти? – смеется Степан.

- Ничего ты не понимаешь! Японские пирожные. Попробуй как вкусно, - отвлекаю мужа. И самой стыдно. До этого момента у меня не было от него тайн. Но Степа такой перестраховщик! Не верит, что я справлюсь. И папа, как маленький идет у него на поводу.

«Пристрелять бы «Береттку», - думаю, съедая десерт и мысленно морщусь. – «Дай Бог, не понадобится».

«И кто у нас перестраховщик?» – улыбаюсь собственным мыслям. Вместе с мужем пью чай с лимоном, ем макаронс и рулет. И за малым не закашливаюсь, когда Степан подозрительно принюхивается к белоснежной маренге.

- Хоть убей, но мне порохом прет…

- И кто из нас беременный? – улыбаюсь я.

- Маруся не могла передать тебе пекаря? – подозрительно смотрит на меня Криницкий. Охаю, не сдержавшись. Вот как всегда он меня вычислил! Как?! А я и не догадалась.

- Да! – признаюсь как на духу. Не умею и не хочу я ничего утаивать от мужа.

- Ты прикалываешься? – обалдело смотрит на меня Степан. – Я же запретил.

- Я не больная и не дурная, Степа, - обрываю его генеральские замашки. – Меня учили обращаться с оружием, - объясняю, мысленно кляня себя. Сейчас Степа позвонит отцу, выскажет все что думает. И тот поругается с Марусей. А ему нельзя. У него же сердце…

- Показывай свою игрушку, - просит. Нет, скорее приказывает.

Со вздохом лезу в сумку. Предъявляю контрафакт.

- Зачетный, - словно взвешивает на руке пистолет Криницкий. – Мата Хари, блин. Ира, ну что ты устраиваешь? Тебя же охраняют!

- Мне так спокойнее! – выкрикиваю, сквозь слезы. – Тебе что? Жалко?

Вижу как на щеках мужа играют желваки, как он сдерживается из последних сил. Но и согласиться с ним не могу. Я же не инвалид какой-то! И просто обязана в случае опасности защитить себя и своего ребенка. Имею право!

- Я держал тебя за адекватную, - в сердцах крякает Степан, поднимаясь с места. Сунув «Беретту» в карман, одаривает меня тяжелым взглядом. Молчит. Я тоже отворачиваюсь и вздрагиваю, когда за спиной хлопает дверь кабинета.

Подлетаю следом, распахиваю дверцу и задыхаясь от слез прошу.

- Только папе ничего не говори, пожалуйста! Ему нельзя воноваться!

- А мне выходит можно, - рычит Криницкий и тянет скупо. – Ладно. Иди сюда.

И когда я усаживаюсь к нему на колени, выдыхает тяжело.

– Умеешь ты, Ира, из меня веревки вить, Ира. Я возможно потом очень пожалею, но так и быть. Завтра поедем с тобой на стрельбище. Покажешь мне, что умеешь. И если не справишься, а ты не справишься, Ира, отберу пистолет нафиг. Это понятно?

Да, - положив голову на плечо мужа, шмыгаю носом. – Ты не пожалеешь, Степа. Я может еще и тебя защищу.

- Вот только этого мне и не хватало, - ворчит Степан, жадно тычется губами мне в лоб, а потом затыкает рот поцелуем.