Обреченные попаданцы — История двадцать первая, в которой мы встречаем шепелявого оборотня

История двадцать первая, в которой мы встречаем шепелявого оборотня

Долго сказка сказывается у эстонского сказочника, да быстро дело делается при принятии закона об увеличении депутатской зарплаты. Бредем мы лесом дремучим, лазим по кустам колючим, отдаемся на прокорм комарам подлючим. Эх, Матильдочка, знала бы ты — на какие лишения идет твоя мамуля…

Матильду я постоянно пытаюсь вызвать могучим телепатическим ревом, но безуспешно. Или дочка от меня очень далека, или рев не такой уж и могучий.

— Не переживай, Анна! Ничего с ней не случится. Мы найдем Корня, узнаем, как навалять Верховной ведьме и освободим твою дочурку, — оборачивается Драмир.

— А где мы его найдем? Ты знаешь?

— Корень в старой пещере живет, вместе с ним обитает там кот. Колдун будет рад нас видеть, а вот тебя может… пошлет.

Я даже запинаюсь от такой перспективы — переться неизвестно куда за возможностью быть посланной? Ну, ничего себе, заявочки…

— Куда это он меня пошлет? Да я ему сама могу организовать эксклюзивный эротический пеший тур. Да я…

— Анна, не кипятись. Зверобой скорее всего оговорился. Никто тебя никуда посылать не будет, а если и пошлет, то только за нужными вещами. Так что…

Как именно Драмир хотел закончить свою речь, мне так и не удалось узнать, так как в этот момент прозрачный воздух доносит до нас волчий вой. Резкий, отчаянный. Так может провести ножом по кафельной плитке безумный маньяк, когда подкрадывается к жертве. У меня поджилки где-то под печенью покрываются инеем.

— У вас тут водятся во-волки? — я не в силах сдержать икоту.

— Нет, во-волки у нас водятся чуть дальше. Это, скорее всего перевертень заблудился. Надо бы ему объяснить, что сюда нечего соваться.

Драмир подбирается, словно гепард перед прыжком. Лицо становится строгим, как у директора школы перед отчетной комиссией. Из ножен на поясе он вытягивает длинный сверкающий нож, больше похожий на короткий меч римлянина. Зверобой вытаскивает стрелу и кладет её на тетиву лука. Он ещё больше становится похож на инопланетное существо из «Аватара». Мужчины вышли на тропу войны. Прямо заглядение!

Я же оглядываюсь по сторонам и поднимаю замшелую корягу. На всякий случай. Коряга скользкая и липкая. Кора слезает коричневыми лопухами.

— А кто такой перевертень? — шепчу я вовсе не потому, что страшно, а потому что… тихо как-то в лесу стало.

И в самом деле — птицы смолкли, ветви перестали переплетаться между собой и потрескивать. Трава прекратила шелестеть. Даже ветер спрятался в кусты боярышника и не показывался оттуда. Вой прозвучал ещё ближе. Я крепче сжимаю деревяшку. Зубы выбивают чечетку. Из маленького дупла вылез черный усатый жук, похожий на нашего управдома. Он очумело крутит башкой и прячется обратно, ну вылитый Семен Павлович.

— Перевертень — это оборотень. Человековолк. Если кинется из кустов, то падай и закрывай голову руками. Может, не укусит, а всего лишь пнет пару раз, — советует Драмир.

Ага, вот только пинка оборотня мне для полного счастья не хватает. Фигушки! Перехватываю корягу на манер бейсбольной биты и внимательно оглядываю кусты. Вдруг и взаправду выпрыгнет?

Вой раздается справа от нас. Раздается так близко, будто оборотень сидит в дупле вон того здоровенного дуба и воет в мегафон. А после тракторное рычание доносится уже с другой стороны, из кустов бузины. У меня внутри не только поджилки холодеют, а вообще все внутренности слипаются в один кусок льда. Ещё икота появляется, будто мало других забот.

— Ма-ик-альчики, не оста-ик-авляйте меня, пожалуйста.

— Конечно-конечно. Мы и тебя не оставим и его защитим. Перевертни сейчас вымирают, беречь нужно. Вдруг ты его поцарапаешь? — улыбнулся Драмир.

Так бы и пнула его за такие слова. Вот видит же, что меня колотит от страха, словно Паркинсон принял в свои объятия и не отпускает. Вредный какой. Но я сдерживаюсь, лишь делаю шаг ближе к ним. Всё же ближе к мужчинам. Зверобой шарит по кустам глазами, тетива звенит тоненько-тоненько, как беременная комариха при родах.

— Не мешайся под рукой, и не стой под стрелой. Если хочешь быть полезной, то возьми и песню спой, — шипит в мою сторону Зверобой.

— Че-ик-его? — я чувствую, как от удивления брови взлетают к корням волос и путаются в прядях.

— А чего? Музыка их успокаивает. Давай какую-нибудь колыбельную? Вдруг усыпишь зверюгу? — пожимает плечами Драмир. — Я бы сам спел, однако пою громко, но противно. От такой колыбельной хочется не уснуть, а утопиться.

Я смотрю на этих людей и понимаю, что они это говорят вполне серьезно. А рычание меж тем становится всё ближе. Оно обволакивает нас и звучит со всех сторон, как музыка в кинотеатре. Судить по звуку — оборотень размером со слона. И клыки у него должны быть с мою руку величиной. Песню им? Будет им песня.

— Скрылось солнышко за лесом,

Последний луч ушел за край.

Пушистый котенок споет тебе песню,

Баю-бай, баю-бай, баю-бай.

Я не могу ручаться за свой голос, но он у меня так предательски дрожит, что я почти ощущаю, как голосовые связки бьются друг о друга. Зато допеваю куплет до конца. Вы не представляете — рычание смолкает. Может, от удивления.

Драмир и Зверобой переглядываются, удивленно смотрят на меня и… сгибаются от хохота.

— Анна, мы же пошутили! Аха-ха-ха-ха! Ну и горазда же ты пищать…

Краска кидается в лицо. Ух, как я сейчас на них зла! Набираю в грудь воздуха, чтобы отчитать этих шутников, и тут же весь расходую на дикий визг. Нет, не просто так, а потому что на меня с расстояния в пару метров прыгает серая туша.

Огромный серый волчара падает в травушку-муравушку и зажимает огромные уши лапищами. Хотя, какой это волчара? Скорее мутант какой-то, вроде черепашек-ниндзя. Только не черепаха, а волк. Я продолжаю упоительно назвизгивать.

С большого дуба падает скворец. Очумело оглядывается по сторонам, видит меня и крутит крылом возле виска. Похоже, что пытается честь отдать. Откуда-то издалека доносится крик:

— Анна-а-а, пре-е-кра-а-ти-и!

У меня как раз заканчивается воздух в груди, но энтузиазма ещё много, поэтому я ещё раз глубоко вдыхаю и слышу, что крик раздается уже рядом:

— Анна! Перестань!

Я невольно выпускаю воздух — лети, родной. Кто же это смеет меня отвлекать от заслуженного визга?

Оказывается, что я немного перестаралась… Совсем чуть-чуть. Мои спутники лежат в той же самой позе, что и напавший получеловек-полуволк, но в отличие от него они ещё и шевелятся. Нападавший же не подает признаков жизни, если не считать тонкую струйку слюны, стекающую из пасти.

— Я увлеклась?

— Да уж, волчик был немного туп. Лучше б врезался он в дуб, чем на тебя из кустов прыгать. Поможешь нам заныкать труп? — чуть заторможено отзывается Зверобой.

— Как труп? Я же совсем немного покричала, — я растерянно оглядываюсь на Драмира.

— Чего ты на меня смотришь? Я не из Гринписа, так что ругать не буду. Голосище у тебя знатный, до сих пор в ушах звенит. А вон тому соловью ты и вовсе нанесла контузию.

Я оборачиваюсь на сбитую птицу. Птаху рвало на родину. То есть тошнило на дуб. Малоприятное зрелище, мне даже стало немного стыдно. Зато радуюсь, когда серый оборотень шевельнулся. То есть сперва радуюсь, а потом с тихим поскуливанием прячусь за Драмиром и его другом.

— О как, а он оказывается живой. Ну ничего, сейчас чик! и станет мертвым, — Драмир с хищным оскалом начинает приближаться к перевертню.

Получеловек-полуволк мотает лохматой башкой так сильно, что блохи разлетаются с крайне недовольными криками. Точно также болтает головкой и контуженый соловей.

— Не надо сик, — жалобно просит оборотень

— Чего не надо? Каких сик? — переспрашивает Драмир, поигрывая кинжалом, как завзятый абрек перед приготовлением шашлыка.

— Да не сик, а сик!

— Да каких сик-то?

— Не каких, а какого — вообсе никакого сик не надо.

— А-а-а, — догадываюсь я. — Это у тебя такой дефект дикции? Сепелявись?

— А ты сего дразнисся? Попробовала бы поговорить с такими зубисями, я бы на тебя посмотрел. Эй, мусина, убери свой носик, а то я боюсь. А когда я боюсь, то насинаю плохо пахнуть.

Жлобина больше двух метров ростом, зубищи, как мои пальцы. Лапищей может меня пополам переломить… и боится.

— А чего ты сам бросаешься на людей? Чего ты пугаешь? — грозно нахмуриваюсь я.

Когда я грозно нахмуриваюсь, то даже сама себя иногда пугаюсь. Волчара тоже задрожал.

— Страсно было, вот и ресил напугать. А ты виссять насяла… Птиську мою контусила… — огромная лапища любовно гладит серые перышки. Соловей шатающейся походкой забирается на лапу оборотня и пьяно добирается до плеча, где без сил падает на спину.

— В самом деле, Анна. Надо всё-таки аккуратнее. Не на продавца помидор кричишь, а на реликтовое существо. Их беречь нужно, чуть ли не на руках носить, — хмыкает Драмир.

— Я не хотела. Так само получилось. Чего оно само на меня как выскочит, как выпрыгнет. И «птиська» его сумасшедшая, и сам он дурак, хоть и оборотень, — обижаюсь я на такие несправедливые замечания и отворачиваюсь от неблагодарных мужчин. Для них же стараешься, а они…

— Ты как, бедолага? — с участием спрашивает Драмир.

— Усе лучсе. Вот только не крисите больсе, посалуйста, — умоляющим голосом произносит оборотень. — А то птиська тосе пахнуть будет.

Я фыркаю. Нет, мне птичку жалко, но если вспомнить, как эта зверюга выла и пугала нас… Я отхожу с видом оскорбленной королевы. С таким же видом срываю малину и бросаю её в рот. Вот так вот я умею кусать…

Да что же за день-то такой сегодня? Вместе с ягодой ко мне в рот попадает клоп. Кто пробовал на вкус это насекомое, тот поймет, что я в данный момент нахожусь отнюдь не на седьмом небе от счастья. Но не покажу им! Ни за что не покажу. Выплюну в сторонку и сорву ещё одну ягодку… чтобы заглушить вкус предыдущей.

Опять невезуха! Уже готова выть и ругаться. Возможно, даже матом. Рот полон запаха дешевого коньяка. Нос чувствует, что весь мир пахнет клопами. А на душе так плохо, что хоть плач.

— Анна, если ты наелась клоповьей малины, то подходи ближе, мы уже успокоили зверюгу.

— Как клоповья малина?

— Так, это малина со вкусом клопов. Колдуны её разводят, чтобы настойки делать. Говорят, что иногда получается не хуже «пяти звездочек».

— И вы молчали? — я захлебываюсь от возмущения.

— Мы думали, сто ты снаесь, — скалится огромными зубищами оборотень.

Я фыркаю на этих недотеп и полуволка. Вот и чего они такие ехидные? Чего я им сделала? Нет, что сделаю в дальнейшем — знаю точно, но сейчас-то из-за чего? Подумаешь, голосом оглушила. Так это от испуга. Не виноватая я, он сам вырвался. Я думаю так, злюсь и потихоньку обрываю кустик с вонючими ягодами — кому-то сегодня достанется вкусная каша. Нет, я не злопамятная — отомщу и забуду. Если не забуду, что уже отомстила…

— Скажи-ка нам, волколак, ты зачем возник вот так? Мы тебя могли и грохнуть, понимаешь ты сей факт? — тем временем Зверобой протягивает оборотню флягу с водой.

Зверюга асфальтового цвета благодарно кивает и одним махом выдувает фляжку. Только торопливые бульки разносятся по поляне. Блестящие капельки остаются на бороде, такое можно увидеть у собаки, когда та лакает из лужи.

— Я се говорю — напугался. Давно людей не видел. И хотел вас напугать, стобы вы как мосно быстрее отсюда убрались. Тут мои семли, тут моя отсисна, — вздыхает лохматый путешественник.

Соловей начинает потихоньку шевелиться. Мне кажется, или он в самом деле состроил фигуру из трех перьев и исподтишка показывает в мою сторону?

Я уже набрала полный карман ягод. Пусть карман будет испорчен, зато моя месть будет очень коварной. Сегодня вечером кому-то придется горько пожалеть о насмешках надо мной. И это сожаление в самом деле будет очень и очень горьким. Из груди вырывается смешок:

— Муахихик!

Видимо, я слишком громко выражаю свои эмоции, если существа на поляне вздрагивают и поворачиваются ко мне.

— Снаете, луссе я пойду, а то у вас какая-то девуска странная. Покусает есё, а мне потом придется уколы ставить от бесенства… — задумчиво говорит оборотень, посматривая в мою сторону.

Нет, не показалось. Соловей и в самом деле показывает фигуру из трех перьев. Ещё и клювиком щелкает, пичуга неразумная. Почему-то захотелось подойти к неё и гаркнуть на ухо, чтобы окончательно прочистить то, что этот певец полей и рощ считает мозгом.

— Не обращай внимания. Она у нас смирная, особенно по ночам, когда спит зубами к клену, — машет рукой Драмир.

— А у нас тут нет кленов, и вообсе, кроме дубов и сосен только бересы и тополя.

— Что же, значит остается вам только посочувствовать. Примите добрый совет — держитесь от нас подальше и тогда доживете до преклонной старости. Кстати, а почему с тобой соловей?

— Прибилась птаха, вот и коротаем с ней время. Срет немного, так что не объедает.

— Чего делает? — не могу я удержаться от смешка. Нет, понимаю, что над «фефектами фикции» смеяться грешно, но порой эти «шепелявики» такое выдают.

— Кусает мало, — отвечает смутившийся оборотень.

— А чем она кусает? Зубов-то нет, — я мстю и мстя моя страшна. Соловей и из второго крыла слепил знакомую фигуру. Я мило улыбаюсь.

— Ест она по суть-суть. Ну сего она снова драснится? Пусть перестанет, а то я обисусь и уйду, — оборотень поворачивается к Драмиру.

Мой сопровождающий исподтишка подмигивает мне, а сам сочувственно кивает оборотню, даже гладит его по макушке, отчего хвост оборотня дергается пару раз.

— Она больше не будет. Правда, Анна?

Приходится скромно потупиться и кивнуть. Всегда улыбалась над этой фразой «скромно потупиться». Тупить порой так приходилось… и скромности там было такое количество, что ни вздохнуть, ни охнуть.

Мой творческий бенефис проходит на пять с плюсом, и зверюга окончательно успокаивается. Соловей тоже отворачивается от моей скромной персоны. Такой шанс подойти и гавкнуть…

— Тогда ладно. А сего вы сдесь рысете? На пятые тоськи приклюсений исете?

— Нет, нам троим нужен колдун. Чтоб настоящий, не болтун. Люди его Корнем кличут, не знаешь — где этот шалун? — вставляет свои десять копеек Зверобой.

Ну да, как же без него. Ещё ножку отставил и губу оттопырил, чтобы на Маяковского походить.

— Нет, сто-то слысал, но сам не видел. Вроде он в Ледяных горах обитается. Так сто вам туда надо. Ладно, саболтался я с вами, а мне есё надо посты проверить. Вы это, если услысыте волсий вой, то не пугайтесь. Это мои слуги вас будут провосать. Стобы нисего не слусилось.

— Твои слуги? — приходит моя очередь щуриться. А что? Не всё мужчинам это делать. Я тоже могу.

— Ну да, мои слуги. Я се Волсий пастырь, а они мне подсиняются. Ладно, некогда мне тут с вами. Пока-пока. И это, если буду нусен, то только посовите и я приду. Ну, если рядом буду.

Оборотень делает прыжок, от вида которого все кузнечики передохли бы о зависти, и скрывается в лесной чаще. Лишь протяжный удаляющийся вой показывает, где находится эта зверюга. И в его вой вплетаются насвистывания соловья.

— Что же, пойдем дальше? И это, Анна, в следующий раз, когда надумаешь поорать… Предупреждай заранее? Ладно? — улыбается Драмир.

— Хорошо, буду предупреждать, — отвечаю я с милой улыбкой.

Я перебираю в кармане ягоды и жду вечернего привала — вот там я смогу вволю наулыбаться. Вот там я буду отомщена за все нападки!

Вечер приходит также неожиданно, как и в остальные дни. Облака на горизонте окрашиваются в запрещающий цвет светофора, и на лес накидываются сумерки. Они размывают очертания и окунают всё в один сплошной грязно-зеленый цвет.

Мы выходим на очередную лесную полянку. Осока, мох, чертополох. Всё как на предыдущей сотне полян. Сосны нависают хмурыми великанами, снизу их подпирают чахлые елки. Стрекот цикад единственное, что сопровождает наши шаги. Птицы уже перестали орать и попрятались по своим гнездам и дуплам. Пора бы и нам где-нибудь притулиться. Неизвестно — когда ещё встретим удобную полянку, а эта подвернулась как нельзя кстати.

— Ребята, мы так и будем брести по ночному лесу? Может, остановимся на ночлег? Или в этом мире никогда не спят? Как в песне про Москву? — вопрошаю я и подпускаю нотки жалости в голос.

Ага, вы сами попробуйте весь день шлепать по лесу и отмахиваться от назойливых насекомых, которые дорвались до моего тела. Мало того, что эти комары и мошки меня покусали, так они ещё всю родню позвали на пиршество. И под рукой никакого репеллента не оказалось. А эти двое идут хоть бы хны и только веточками помахивают. Изверги! Похоже, что у них кровь не той кондиции, если комары обоих облетали стороной.

— Да, пора и на привал. Я б чего-нибудь сожрал. Анна, разводи кострище, я вон щавеля нарвал, — синекожий спутник начал вытряхивать из кармана пожухлые листки.

Я смотрю, как они падают на мох и комок застревает в горле.

— Знаешь, давай-ка ты сам эту прелесть будешь есть. Я не ем из чужого кармана. И вообще, не женское это дело — костры разводить. Могу сварить чего-нибудь, но надо, чтобы Зверобой набрал воды, а Драмир занялся костром. И это, показывайте, что у вас в сумках.

Зверобой и Драмир одинаково хмыкают, как это умеют делать мужчины, когда хотят показать превосходство над женским полом. Вроде как «хы, ну и блондинка». Однако котомки оказываются в моем распоряжении и на меркнущий свет вылезает гречневая крупа в холщовом мешочке и кусок вяленой свинины. На первый взгляд свинина, хотя от кабанятины я её вряд ли отличу.

— Скажи, а нам можно быть уверенными, что ты нас не отравишь? — спрашивает Драмир, когда под умелыми руками разгорается веселое пламя.

— Да ты что? Я же с мамой росла, она меня всему и выучила. Если хочешь знать, то меня приглашали в кулинарный институт без экзаменов…

— Тараканов морить? Ну, для этого экзаменов сдавать не нужно, — не дает мне похвастаться Драмир.

Подошедший с водой Зверобой хохочет так, что цикады на миг смолкают. Эхо подхватывает хохот и уносит его вдаль. Возвращает нам отголосок волчьего воя — волки-оборотни показывают, что сопровождают нас и нам нечего волноваться. Вот только этот обидный хохот…

Ну ничего, ягоды клоповьей малины у меня в кармане, так что посмотрим — кто будет смеяться последним.

— Я вкусно готовлю. Кто против, тот может не есть, — бурчу я, пока высыпаю гречку в котел.

Да, надо бы сперва её промыть, чтобы не горчила, но вот фигушки. Пусть эти олухи едят горькую. Добавляю в воду порезанное мясо и вешаю котелок на ветку-перепялину, которую Зверобой закрепил на двух рогатинах по бокам костра. Вскоре вода закипает и возникает вкусный запах гречневой каши.

— Ещё пару минут и будет готово, — оповещаю я мужчин, после снятия пробы.

— Зверобой, пойдем за лапником. Сделаем две лежанки, на одной пусть храпит Анна, а мы будем караулить по очереди. До полуночи я поброжу, а потом ты подменишь. Анна, не поднимай руку — тебе нельзя. Если мы уснем, а ты вдруг увидишь мышь, то от твоего крика мы рискуем не проснуться. Так что всё уже решено!

Вот что тут можно возразить? Ничего. Я и не возражаю. Мужчины уходят вглубь леса и оттуда раздаются удары топора.

Я не буду спорить! Всего лишь накладываю себе в походную миску приготовленную кашу и добавляю в котелок ягоды клоповьей малины. Нюхаю — вроде бы не пахнет. На вкус пробовать не хочу. У меня своя каша есть.

Первая ложка приносит блаженство вкуса. Если вы пробовали горячую гречневую кашу с кусочками мяса, то знаете, что первая ложка самая вкусная. Остальные уже для насыщения, а самая первая именно для удовольствия гурмана.

За первой следует вторая. Ещё и ещё. Я сама не замечаю, как начинаю скрести по дну, стараясь выловить крохи. Всё-таки прогулка на свежем воздухе нагоняет зверский аппетит. Я даже начинаю сожалеть, что кинула ягоды в кашу — не отказалась бы от добавки.

Совсем рядом звучит волчий вой. Стук топора стихает. Похоже, что мои добытчики набрали достаточно лапника и сейчас вынырнут из леса. Я едва сдерживаюсь, чтобы не потереть ладошки — так хочется увидеть их вытянутые лица, когда они отведают моего варева.

На другой стороне поляны возникают красные глаза. Ель начинает шевелить лохматыми лапами. Вдобавок ко всему слышится глухое рычание.

Ага! Хотят меня испугать… Неужели увидели мою операцию с ягодами? Вряд ли. Скорее всего снова дурачатся. Вот сейчас выскочит Зверобой и прочитает какой-нибудь дурацкий стишок. Я мило улыбаюсь красным глазам и накладываю в миску «вкусной» каши.

— Эй, привет. Хочешь покушать? Я вот кашки наварила. Собачка-собачка, фьюить-фьюить… Ой, плюшки-ватрушки…

Из-под елки вылезает явно не собачка. Огромная волчара, больше, чем тот, с соловьем. И у этого волка на брылах пузырится белая пена. Клыки больше моих пальцев, хвост напоминает боа эстрадной певицы. Под мощными лапами проминается мох. И это чудовище направляется ко мне.

Вот почему в самый нужный момент у меня пересыхает горло и наружу вылезает жалкий писк? У вас такого не было? А я сейчас силюсь крикнуть и не могу. А чудище приближается…

Неизвестно как бы я умерла — или от разрыва сердца, или на зубах лесного кошмара… Я зажмуриваюсь и стараюсь отползти.

Сердце выпрыгивает из груди, будто хочет проломить тонкие ребра и ломануться в лес. Подальше от этого кошмара. Вот тебе и собачка. Вот тебе и фьюить-фьюить. А может в будущей жизни я стану дятлом и смогу отомстить этому волку? Хорошо бы. Подлечу, продолблю дырочку в его пустой башке и плюну на мозги. (3303c)

Не знаю, что бы я ещё себе напридумывала, но в этот момент раздается хлесткий удар, потом короткий визг и хруст костей. Почему именно костей, а не веток? Мои чувства настолько обострились, что я со стопроцентной уверенностью могу сказать, что это были кости.

Я приоткрываю левый глаз и писк снова лезет из меня. Вы бы тоже запищали, если бы оказались на моем месте… На поляне гордо возвышается золотой дракон! По размерам он гораздо больше грузовика марки «БелАЗ». Каждое крыло по размеру с футбольное поле, и в пасти, похожей на ковши экскаватора, вяло трепыхается серая масса. Это же тот волчок, который хотел куснуть меня за бочок! Как же жалко он сейчас выглядит…

Дракон зыркает на меня янтарным глазом с продольным зрачком, и я вспоминаю этот глаз — именно он заполнил мое окно, когда похитили Матильду! Как и в прошлый раз я делаю спасительное отступление, то есть беру и теряю сознание. А что? Имею полное право — кашу приготовила, волка напугалась, от вида дракона можно и сознание потерять. Темнота глушит все звуки.