Глава 4

Об участи пленного князя плечеевского толковали и в самом Вронске. В воскресенье, когда Святослав с семейством отправился на службу в Троицкий монастырь, ему передали, что его желает видеть мать Иерусалима.

Мать Иерусалима приходилась Святославу мачехой – была второй женой его отца и раньше звалась княгиней Ириной. Много моложе мужа, до его смерти она прожила в княгинях лишь несколько лет, а потом ей не оставалось другого пути, кроме как в монастырь, – овдовевшие княгини заново замуж не выходят. Ее единственный ребенок умер совсем маленьким, и делать на княжьем дворе, где водворился пасынок, ей было нечего. Склонности к иночеству Ирина-Иерусалима не имела, и поначалу, изредка ее навещая, Святослав подозревал, что ее унылый вид – от скорби не по мужу, а по княжеской жизни, пирам и платью цветному. Но со временем она смирилась, благо Троицкий монастырь стоял в городе, а не где-то в глуши, и все новости Вронска и княжьего двора через богомолиц доходили сюда в тот же день. Одной из самых частых ее гостий была княгиня Варвара: они сдружились еще в то время, пока был жив старый князь Давид Игоревич.

После службы старая послушница провела Святослава к монастырскому саду, где между рядом рубленых келлий и каменным Троицким собором стояла скамья. Мать Иерусалима уже ждала его – высокая худая женщина с белой кожей, усеянной яркими рыжими веснушками, и рядом с ними черный апостольник казался еще чернее. За годы монашеской жизни она похудела, щеки ввалились, но Святослав Давидович помнил ее молодой женщиной с ярким румянцем и задорным блеском глаз. Она была моложе Святослава, но, будучи сперва его мачехой, а теперь – матерью-монахиней, держалась немного свысока. Святослав догадывался, что с самой своей свадьбы она считает пасынка увальнем, впрочем, не питая к нему злобы.

Сев на скамью, они прилично потолковали о здоровье, но князь видел, что мать Иерусалима держит что-то на уме.

– Была у меня вчера Варварушка, – тихим, хрипловатым голосом начала она, – рассказала про Романа плечеевского. Слава богу, что поправляется, да говорят, ты его в иноки определить хочешь?

Раньше она говорила быстро, звонко, бойко, но и голос ее смирился вместе с духом.

– Вот на ноги встанет, сведу его с отцом Германом, – кивнул князь Святослав. – Авось уговорит.

– Да как ты такую глу… – горячо начала мать Иерусалима, но поправилась: – Сомнительное это дело, вот что я тебе скажу, сыне. Молодца на третьем десятке хочешь клобуком покрыть!

– Бывает, и моложе постригаются.

– Это кто склонность имеет. А Роман имел бы – сам бы иноческую долю выбрал. Сейчас ты его силой под клобук склонишь, а суздальские князья тебе разве простят такое? И брат у него останется. Не успеешь опомниться, опять полки к Вронску придут.

– Ну так что же мне – всю жизнь в порубе его держать? – с досадой ответил Святослав, понимая, что насчет второго Глебовича бывшая мачеха права. – Это, по-твоему, более по-христиански будет? Иные да, ворогов хоть тридцать лет в порубах держат, даже и на родство не глядят. Но я-то чай страх божий имею.

– Зачем в порубе? – Мать Иерусалима хмыкнула. – Ты бы лучше в зятьях его держал.

– Что?

– Али глуховат, сыночек? У тебя четыре дочери в тереме, уже взрослые. О них ты думал? За кого отдавать будешь?

– Да уж моим дочерям… – Святослав не сразу перестроил мысль на новый, истинно бабий поворот разговора, – женихи сыщутся.

– Старики какие-нибудь, да? – ядовито подхватила мать Иерусалима.

Ни при жизни мужа, ни потом она не позволяла себя попрекать его возрастом, но, конечно, понимала, что именно его годы делали ее раннее вдовство и монашество почти неизбежными. Поводом задержаться в миру было бы только, окажись ее маленький сын единственным наследником отца, но при Святославе, взрослом и крепком мужчине, надеяться было не на что.

– О чем ты думаешь, сыне? – принялась она убеждать несколько ошарашенного Святослава. – Я полночи молилась, просила Матерь Божью наставить на ум, вот мне и пришло. Роман чем вам не жених? И рода хорошего, и стол имеет хороший, сам молод, собой, говорят, недурен…

– Это ты откуда проведала?

– Бабы ваши сказали.

– Много знают твои бабы!

– Мне-то что, я Христова невеста, а вот Марии он будет в самую версту.

– Марии? Дочке?

– Она старшая у тебя, он в своем роду старший, и друг другу они равны, как голубь с голубицей.

– Да нет, как можно! – Святослав не мог так быстро переменить мысли, чтобы перенести Романа из врагов в родню. – Они, суздальские, нам вороги непримиримые.

– Предложи ему выбрать: венец брачный или куколь иноческий. А сам подумай. Станет он тебе зятем – от вражды избавишься, мести не навлечешь, о рубежах плечеевских всегда спокоен будешь.

Это уже был весомый довод, и Святослав призадумался.

– Да нет, – чуть погодя возразил он. – Варвара своего согласия не даст, побоится за дочку. Ишь чего – родное дитя в Плечеев отправить!

– И подалее отправляют. Кто у тебя в доме хозяин?

– Так и мне дочку жалко. Хорошо ли ей там будет? Мария-то у нас такая… Мать с няньками разбаловали ее. Привыкла, чтобы все было по ее воле.

Мать Иерусалима выразительно вздохнула, возвела очи и перекрестилась. Не требовалось напоминать, как много княжьих дочерей выходит не за тех, кого сами бы выбрали. Одна из них сидела перед ним.

– Ты об этом деле не болтай, мать! – строго предостерег Святослав, вставая со скамьи.

Так сразу принять неожиданную мысль он не мог, но голос его давал понять, что он ее не отвергает полностью и еще подумает. Обнадеженная этим, мать Иерусалима кивнула и благословила его на прощание. Взгляд ее был и сосредоточенным, и отстраненным: она словно смотрела в будущее, которое не досталось ей, но могло достаться другой княжеской дочери.

Святослав сделал несколько шагов прочь, потом обернулся.

– Вот ты говоришь, мать… А будь ты сама девкой – пошла бы за такого, кого с поля бранного принесли?

– А и пошла бы! – горячим полушепотом ответила мать Иерусалима, и серые глаза ее сверкнули молодым огнем. – Я не из робких была, а Роман-то – орел, говорят. Повенчаются они с Маришенькой, станут любить друг друга, тут вражде вашей и конец. Любовь есть имя божье. Где любовь – там бог, а где бог – там мир и всяческое благое устроение. По любви своей бог мир сотворил и сына единственного за него отдал. Вражду любовью в любовь претворить – истинный подвиг, какого сам Илья Муромец не совершал, а женщине он по силам. Боишься? Где ж тогда твоя вера?

Святослав оторопел. В глазах бывшей мачехи он видел готовность в битве – к битве, где ее оружием против вражды служила бы любовь, пусть вражда живет в самом сердце мужа. И мысли эти так его смутили, что он только махнул рукой и пошел прочь.

***

Несколько дней Святослав Давидович обдумывал новую мысль наедине с собой, но потом, понимая, что одному такое дело не решить, все же поделился с женой. Как он и ожидал, княгиня Варвара ей совсем не обрадовалась и так разволновалась, что дочери услышали кое-что через дверь.

– Да чтобы я… мою доченьку родную… этим владимирским! – доносилось из материной опочивальни.

Широко раскрыв глаза, Варя-младшая метнулась через верхние сени к двери и склонилась к щели. Мария, которой бывшая нянька, Мамышиха, заново заплетала длинную темную косу, скосила глаза в ту же сторону.

– Ты с ума спрыгнул, Давидович, если такое предлагаешь!

– Не я, а матушка твоя любимая, Иерусалима! – защищался князь. – Она, мол, полночи молилась, вот ее бог и наставил на ум.

– Не отдам я мою дочь в Плечеев! Ты сам посуди, какая ей радость среди этих аспидов жить!

Видя, какие знаки им делает Варя-младшая, Мария и Лаля тоже подошли к ней. Апракса смотрела на них издали, через растворенную дверь, сидя на своей лавке. Мамышиха взялась чесать косу на ночь ей, поэтому она не могла встать, да и достоинство не позволяло слушать под дверью. И не только достоинство. Разобрав, что родители не шутя ведут речь о браке дочери с Романом плечеевским, Апракса застыла и боялась взглядом выдать сестрам, в какое смятение ее это бросило. За прошедшие дни она так привыкла к мыслям и заботам о нем, что чувствовала себя прочно с ним связанной. Он как будто принадлежал ей, а теперь речь зашла о том, что навсегда изменит его судьбу. Пока она не думала, как этот поворот скажется на ней самой.

– А ты рассуди! – тем временем убеждал жену Святослав. – Пусть отец Герман Романа убедит постричься, так в Плечееве на стол сядет брат его меньшой. Разве он, да бабка Феофания, простят нам, что мы их брата лишили, сокола ясного в клетку посадили? На новое лето теперь уж князь Всеволод полки соберет, да и владимирские рады будут нам за обиду отплатить, за Юрия, за ждиборский разгром. Ярослав-то, поди, сидит у себя, злобу на меня копит, мечи и копья вострит. Война эта будет до второго пришествия, и сам я еще, того гляди, на сани присяду. Хочешь к Ирине в монастырь? Да и со всеми девками вместе? Без меня кому они нужны будут? Вот то-то же! А Роман – жених неплохой, – добавил Святослав, видя, что жена притихла. – И не стар еще, а удал. На нашу сторону его перетянем – мне Глебушка спасибо скажет. Авось тогда и Ярослав присмиреет.

– Будто не бывало, что и зять с тестем за уделы или обиды воевали, – потише сказала княгиня.

– Бывало, что и братья друг с другом на поле бранном сходились. Но Роман не такой. Он, уж коли слово даст, в родственной любви поклянется, так не нарушит.

– Ишь как ты его возлюбить успел, – язвительно заметила княгиня. – Он для тебя уже праведник яко финик25 процветший!

– Я своими глазами видел, как он чуть живот свой не отдал, чтобы родню прикрыть и Ярославу до бродов дать дойти. Поначалу я на него зол бы – кабы не он, мы бы и Ярослава разбили наголову, он бы еще десять лет не оправился. А теперь остыл и вижу: всякому бы такого брата, как Роман.

– Ох, не человек, а ангел! Да захочет ли он-то с нами родниться?

– Того не ведаю.

– И бабка ему не позволит! – Княгиня уцепилась за эту мысль, видя в ненавистной Феофании плечеевской внезапную союзницу.

– С бабкой сам пусть говорит, он же не дитя! Ей самой в инокини давно пора.

– Да и выживет ли Роман? Отец Ивлой говорил, лихорадит его.

– Это в воле божьей. Обождем, пока на ноги встанет, тогда и поговорим.

В княгининой горнице наступила тишина, Варя и Мария вернулись к себе с глазами как плошки. До того они, поболтав о пленнике, забыли о нем – помнила только Апракса, каждый день тайком видевшаяся с Богдальцем и своими руками собиравшая еду для Романа. Заботы эти и наполнили, и осветили ее жизнь; ее воодушевляла мысль, что она делает важное дело и исполняет божьи заповеди не на словах. Роман был в ее глазах и тем несчастным путником из Библии, что лежал на дороге, едва не убитый разбойниками, и врагом, которого господь учил любить. Она сама была ему благодарна за то, что он дал ей почувствовать себя так близко к богу, желала ему выздоровления, но и сожалела, что он перестанет нуждаться в ее тайных заботах.

И вот – сам отец, Святослав Давидович, намерен освободить пленника из тьмы подземелья, вернуть ему княжеское достоинство и даровать величайшую честь: ввести в свою семью. Он окажется вот здесь, рядом, в этих горницах… Почему-то эта мысль испугала Апраксу не менее, чем сестер.

– Ой, желанная наша! – Варя и Лаля обступили старшую сестру и ухватили ее за руки, будто злые вихри-вихори из свадебных причитаний уже вились над ее головой. – Наша Мариюшка – сладкая малинушка!

– Наша Марочка – медовая чарочка! Это ж они про тебя речь вели?

– Конечно, про нее – она старшая!

– Ой, Марюшка-заюшка! – Лаля уже готова была расплакаться. – Да как же тебя отнимут у нас! Для этого, полоняника батюшкиного, змея ползучего!

– Нет, мы батюшку умолим!

– Матушка не выдаст!

– Не позволит!

– Не пойду я за этого… плечеевского! – От возмущения Мария едва не начала заикаться. – Все равно что за волка лютого в лесу! Это что еще батюшка выдумал!

– Ты слышала, что он говорил! – ответила ей Апракса, едва подавляя дрожь в голосе. – Батюшка желает мир утвердить между нами и владимирскими…

– Тебе говорить легко, а идти-то мне!

Никто не сомневался, что из четырех незамужних дочерей выбор отца падет на старшую. Даже пословица про это есть: задние колеса впереди передних не ездят.

– Ой ты бедная моя! – всплеснула руками Мамышиха. – Ох, горемычная! Не ровен-то в лесе лес растет, не ровен-то чужой люд живет! Ты, моя голубушка, теперь в чужедальней стороне намаешься, горьки слезы утираючи!

Мамышиха была проворная, как мышь, худенькая низкорослая женщина: даже Лаля уже ее переросла. Когда-то ее взяли в кормилицы для Марии, и она так и задержалась в горницах княгини Варвары, нянчила сперва старшую дочь, потом всех остальных. Родом она была из мери или мещеры, а может, из муромы – из лесных племен чуди, жившей по волжским берегам. Плосковатое скуластое лицо ее покрывали тонкие морщины, ласковые глаза были словно капли голубого неба, разбавленного молоком. Мастерица на все руки, она пряла, шила, ткала, врачевала небольшие недуги, тайком учила девушек гадать на суженого и договариваться с домовым, чтобы вернул какую-нибудь мелкую пропажу. Княжеские дочери привыкли к ней, как к родной матери, а доверяли чуть ли не больше, поскольку от нее не ждали никакого осуждения, чего бы ни задумали. Каждая в свое время объявила, что возьмет Мамышиху с собой, когда выйдет замуж, Варя и Лаля даже ссорились из-за нее, а Мамышиха смеялась и унимала их: оставьте, до ваших свадеб мне не дожить. Они даже не огорчались этому предсказанию: свои свадьбы им виделись где-то лет через сто, несмотря на горячее желание, чтобы состоялись прямо завтра.

Но это только до тех пор, пока будущий жених рисовался девичьему воображению кем-то вроде святого Георгия – в красном вьющемся по ветру плаще, с золотыми кудрями и на белом коне. Когда же этот витязь вдруг обернулся князем плечеевским Романом – израненным пленником, недавним врагом, лежащим в порубе, как тать, – три девушки ужаснулись. Мужей не достают из порубов…

Услышав слова сочувствия, Мария и две младшие сестры едва не ударились в рев, но Апракса показала им на дверь, и они опомнились: им еще не полагалось знать о таких страшных замыслах. Но с этого вечера княжеские дочери часто шептались о женихе. Мария, не желавшая менять привольное житье у любящих родителей на чужую сторону, да еще и враждебный отцу род, только и знала, что выискивать у князя Романа недостатки. И старый-то он для нее, и собой, говорят, нехорош, волосом черен, как половчин, и хвор – от таких ран едва ли полностью оправится, калекой останется! Какой из него муж – только на печи лежать, киселя хлебать! И бабка-то его Феофания – ведьма, медведица лютая, изведет невестку, со свету сживет!

– Марочка – золотая чарочка, ну зачем ты так! – Однажды Апракса попыталась ее остановить: поношения Роману ранили ее, как будто не Феофания, а она его вырастила. – Только сама себе сердце растравляешь!

– Да чтоб налетели вихри-вихори с подвосточной сторонушки, унесли бы моего ворога за тридевять земель, губителя красоты моей! – Мария упивалась своим горем и не слушала сестру.

– Чем он тебе так досадил? Мы же его и не видели ни разу! Может, он и собой не так плох. А что отважен и себя за братьев не жалел – разве это вина?

– Ах ты, Апраксинька, годком еще молодешенька, умом-разумом глупешенька! Уж мне ли не сумели бы батюшка с матушкой жениха сыскать получше! – причитала Мария, уверенная, что ее достоин только греческий цесарь. – Пойду за него – через год-другой вдовой останусь, как Ирина, княгиня деда Давида, тоже в монастырь пойду! Да лучше бы сразу, хоть не пришлось бы мне слезами умываться на чужедальней стороне!

– Ох, правда, правда! – приговаривала Мамышиха, прибираясь в горнице или расчесывая косу какой-нибудь из сестер. – Чужедальняя сторона тугой-горем засеяна! Отсидела лебедь белая, среди моря на камешке, полетела ты, лебедь белая, за сине море во чужие края! Отсидела ты, Марочка, белая наша ярочка, во красных девушках, увезут тебя, горемычную, на чужую дальнюю сторонушку!

Осведомленность дочерей недолго была тайной от княгини Варвары, да и Святослав, видя их выразительные взгляды, вскоре понял, что они все знают. Спорить с отцом никто из дочерей не посмел бы, но, еще не решив окончательно, князь не заговаривал о деле при всем семействе. Узнав от отца Ивлоя, что Роман уже может держаться на ногах, Святослав сам приказал переместить его из поруба в подклет, где было и светлее, и теплее, и воздух чище, а пока там расчищали для него угол и переносили постель и прочие пожитки, разрешил Богдальцу сводить господина в княжескую баню. Этим он надеялся смягчить вражду и настроить Романа на благожелательный лад перед тем предложением, которое все больше хотел ему сделать. Трудности он видел, но и выгоды были очевидны: перетащить в свой стан одного из родичей и союзников Ярослава владимирского, а через него можно будет дальнейшие споры и раздоры улаживать без пролития крови.

Но захочет ли Роман? Казалось бы, всякий рад был выбраться из неволи и получить в жены красивую молодую княжну с хорошим приданым. Но Святослав уже убедился: Роман плечеевский из тех, кто по велению духа отбросит и выгоды, и саму жизнь свою. А предложить близкое родство и быть отвернутым тем, кто сидит у тебя в заточении, было бы уж слишком унизительно.

Через пару дней после того как Роман переместился в подклет, Святослав снова его навестил. Пленник уже не лежал, а сидел, и выглядел, поздоровевший и вымытый, куда лучше, чем в первые дни. При виде важного гостя он чуть помедлил и встал, отдавая дань более зрелому возрасту. Отрок помог ему, поддержав под здоровую правую руку, и тоже поклонился. Святослав про парня успел забыть; он и знать не знал, что одна из его дочерей с этим отроком уже в приятелях и видится в поварне и у крыльца чуть не всякий день.

– Благодарю тебя, Святослав Давидович, за доброту твою.

Голос Романа звучал уже не так мертвенно и равнодушно, как в их первую встречу, глаза живо блестели. Темные волосы, теперь чистые, были зачесаны назад, открывая высокий лоб, бородка тоже была расчесана и опрятна.

– Да уж у тебя теперь… почти палаты царские, – пошутил Святослав, оглядывая лежанку с чистым настилальником, лохань для умывания, чистую одежду пленника.

– Только перекреститься не на что, – подхватил Роман. – Мне бы еще…

– Что?

– Образ бы. А то слушаю звон соборный, а помолиться не на что.

– Не хочешь ли в соборе помолиться? – предложил Святослав, ободренный дружеским тоном завязавшейся беседы. – Здесь недалеко – со двора и через площадь. Коли дойдешь, так прошу, хоть нынче к вечерне ступай.

– Благо тебе будь! – Роман опустил глаза, словно бы смущенный.

Ему требовалось время привыкнуть к мысли выйти на люди, будучи не владыкой всего вокруг, а пленником, ничтожнейшим из всех.

– Как пожелаешь, дело твое. Так что, подумал ты об участи своей? Видать, в неволе сидеть мало радости такому орлу… Сколь ты стар?

– На Петра и Павла26 двадцать пятое лето мне пойдет.

– А теперь Феодосия Колосяница27. Ты уж окреп – не до Петровок же тебе тут сидеть.

– Это не моя воля, Святослав Давидович.

– А и твоя. Сговоримся с тобой – хоть нынче будет тебе воля.

Роман взглянул ему в лицо, в глазах мелькнуло смятение, надежда – и он снова отвел глаза. Задаром такое счастье не дают, и какова же будет цена его воли?

– Если ты брата моего хочешь в таль – на это не будет моего согласия. Хоть сто лет меня здесь держи.

– Не о брате речь! Ты ведь закон не свершил28? Живешь купцом, а у меня товар… Вижу, ты человек добрый, и храбрый, и богобоязненный… У тебя отца нет, у меня – сына. Хочу, может, тебе быть заместо отца… Дочь мою… коли возьмешь в жены и поклянешься мне быть добрым сыном…

Не слишком ловко, Святослав, однако, высказался совершенно ясно. Переменившись в лице, Роман снова взглянул на него.

– Вот как…

Уж о чем не думал в последние недели, так это о женитьбе. Даже не знал, есть ли у Святослава дочери.

– А чем худо? – Святослав ободрился. – И вам хорошо будет, и нам. С обидами старыми покончим. Случись еще какой раздор между мною и Ярославом, ты нас примиришь. Господь тебя от гибели уберег не зря ведь? Новую жизнь тебе уготовал. Вот и выбирай, какой она будет. То в твоей воле.

Роман молчал, опустив глаза. Сейчас он не думал о том, какова дочь Святослава, что может стать его судьбой. Куда важнее было – возможно ли привезти домой в Плечеев молодую жену из Вронска и объявить госпожой над всем там, даже над самой Феофанией.

– Не могу… сказать… решить… без совета и благословения бабки моей, Феофании Ростиславны, – вымолвил он наконец. – Она мне… нам с братом заместо матери, на своих руках нас вырастила, уму-разуму выучила.

– Мне с нею не тягаться, – холодно обронил Святослав. – Но тут тебе как у камня на росстани: или ступай под венец, или под куколь монашеский. Иначе никак. Будем с тобою родичами – отпущу с тобою вместе твоих людей, Рагуила с отроками…

– Отпустишь? – Роман вскинул глаза, и лицо его прояснилось. – Они живы… хоть кто-то?

– Не то три, не то четыре десятка есть у меня твоих отроков. Рагуил сам, и еще сыновья боярские – Макарка Корец, Иванка Рябой, Данилка Кривонос, Алекся… как его, всех не помню. Сговоримся – будут у тебя на свадьбе пить. Не сговоримся – я их половцам в челядь продам.

Роман снова потемнел лицом.

– Но коли я с тобой породнюсь, Ярослав меня вором29 сочтет.

– Это когда ты чуть костью не пал, чтобы его выручить? Едва ради Юрия свой живот не отдал?

– Сам знаешь – былые заслуги недорого ценятся…

– Ну а коли так, то что тебе и толку в таких друзьях? Я заслуг не забуду, вот тебе мое слово.

Роман молчал, и ясно было, что сейчас он не может дать ответа. Но он и не отказал наотрез, и Святослав был вполне доволен беседой.

– А хочешь в храм пойти – ступай, когда пожелаешь, – позволил он на прощание. – Я отрокам накажу…