Интерлюдия - Маэлис Кхаэль, Вэлрод, Эльдарон, землянки, Зарина

Маэлис Кхаэль всегда считал тишину своим союзником. В ней удобно думать и строить планы. В ней хорошо исчезают следы твоих незаконных дел.

Посол Аттари стоял у широкого окна резиденции Доминиона в Терминусе и смотрел на город, который после бессонной ночи всё ещё сиял так, словно ему не ведома усталость.

Маэлис знал цену этому зрелищу: там пряталась та самая грязь, без которой не строится ни одна империя.

И всё же что-то было не так.

Как если бы идеально отлаженный механизм дал сбой: не критичный, но заметный тому, кто знал, как все должно работать.

Инфопанель мигнула, выдавая запрос на соединение. Координаты были скрыты.

Маэлис нахмурился и активировал канал.

Голограмма не загрузилась, оставив только звук.

— Посол Маэлис Кхаэль, — произнёс ровный, лишённый эмоций голос. — Настоящим уведомляем вас о временном ограничении ваших дипломатических привилегий.

Аттари медленно выдохнул, не отрывая взгляда от панорамы города.

— Вы отдаёте себе отчёт, с кем говорите?

— Более чем, — ответил голос. — Именно поэтому вы всё ещё стоите у окна, а не заперты в тюремных отсеках охранителей. Пока что.

Маэлис позволил себе тонкую, почти ленивую усмешку.

— Ваша ошибка. Я не фигура мелкого масштаба. Ваши угрозы для меня — пустой звук.

— Напротив, — вмешался второй голос, смутно знакомый мужчине. — Мы просто перестали играть по вашим правилам.

Свет в кабинете мигнул и погас окончательно. Почти одновременно исчезло энергополе, окружавшее здание, словно кто-то одним движением снял с резиденции всю защиту одновременно.

Прямо напротив окна застыл небольшой чёрный левит без опознавательных знаков.

Алый луч ударил в стекло и, не оставив даже трещины, выплавил в нем широкий круглый проход.

Из аппарата на пол один за другим выскользнули несколько высоких фигур в масках.

Маэлис отшатнулся от окна и на долю секунды позволил себе злость, чистую, жгучую и совершенно непрофессиональную.

— Это превышение полномочий, — выплюнул он. — Как вы смеете? К какой службе вы принадлежите?

— Это совместная операция нескольких служб. Вы много где наследили, господин посол, — прогудел один из незнакомцев. — Шантаж. Угрозы. Подлог. Финансовые махинации. Вмешательство в медийные процессы Союза и политику суверенных планет... Мне продолжать?

— Вы ничего не докажете, — холодно отрезал Маэлис.

Незнакомец слегка склонил голову, без насмешки, но и без уважения.

— Поверьте, доказательств у нас более чем дос-с-статочно, — прошелестел второй. Наагшис, судя по манере речи. — Вы слишком долго оставались в тени и в последнее время стали несколько… неосмотрительным.

Вот тут Маэлис впервые замер и почувствовал на языке легкий привкус тревоги.

— Ах да, — будто что-то вспомнив, продолжил наагшис. — Леди Надежда прос-с-сила передать вот это.

Рука в чёрной перчатке достала из кармана прекрасно знакомую аттари брошь-якорь. Красный камень в центре устройства будто издевательски подмигнул Маэлису.

К украшению была приложена одноразовая инфопанель.

На ней светились всего два слова: «Ты проиграл».

Обездвиживающее поле сомкнулось вокруг тела аттари.

Не больно. Не унизительно. Просто… окончательно.

— Вы совершаете ошибку, — сделал последнюю попытку Маэлис. — Вы даже не представляете…

— Представляем, — отозвался первый незнакомец. — Мы прекрасно представляем, с кем имеем дело.

Он наклонился к послу максимально близко и тихо прорычал, так, чтобы это услышал только Маэлис:

— А за то, что хотел похитить и присвоить мою женщину, я устрою тебе в тюремном отсеке самую сладкую жизнь.

И в этой фразе не было бравады, только право. Из-под маски полыхнул бешеный огонь незнакомых глаз.

Когда аттари выводили и усаживали в левит прямо через окно, Маэлис всё ещё держал спину прямо. Он не кричал, не угрожал и не умолял. Это было ниже его достоинства.

Но в голове крутилось только одно: ход был идеальным и от начала и до конца просчитанным.

И осознание того, что землянка не только устояла, но и стала катализатором его падения, жгло сильнее любых ограничивающих полей.

А где-то далеко, вне его досягаемости, Надежда Бублик спала в своём отсеке в полной безопасности.

А Маэлис впервые за долгое время понял, что контроль не вечен.

***

Каюта дипломатического космического фрегата Зоотара была погружена в мягкий полумрак, и лишь редкие отблески навигационных огней скользили по стенам, напоминая, что корабль уже взял нужный курс.

Закри не спал.

Лена лежала, свернувшись на боку и уткнувшись щекой в его плечо. Иногда она едва заметно хмурилась, будто даже во сне продолжала осмысливать произошедшее за последние дни.

Финал конкурса остался позади. Главные слова были сказаны, а нужное имя произнесено вслух.

Мужчина медленно провёл пальцами по золотым узорам своего нумба, чувствуя, как металл отзывается тихим, почти живым теплом.

Раньше это украшение было для него не просто отличительной чертой его расы, а напоминанием о происхождении, статусе и ответственности, которую нельзя было ни сбросить, ни оспорить.

Когда-то он искал регатессу.

Формально. Холодно. Расчетливо.

Так, как было необходимо для Зоотара.

Отец никогда не давил напрямую. В этом и заключалась его сила. Он просто однажды сказал, что Закри — не лицо династии, а её опора; что именно он должен смотреть туда, куда не смотрят другие, и действовать там, где нельзя позволить себе публичности. И Закри это понял и принял.

Он внедрился в Комитет: сначала как специалист по временным потокам, затем как скаут — стандартный сотрудник по работе с разумными. Научился быть незаметным, полезным и точным, работать в тени, где решения принимаются без громких слов.

Закри упорно искал женщину, способную выдержать власть. Не сломаться под её весом, не ослепнуть от возможностей и не превратить родной Зоотар в разменный кредит для чужих амбиций.

У него были критерии, допуски, вероятности. Он знал риски и заранее понимал, чем всё должно закончиться.

Закри не учел только одного — где именно этот план даст сбой.

Лену он заметил среди кандидаток на перенос из прошлого почти случайно, если вообще можно назвать случайностью пересечение множества мелких деталей и вероятностей.

Землянка не вписывалась ни в одну таблицу. Слишком живая, слишком честная, слишком цельная для схем, к которым он привык.

Она не стремилась к власти, не искала выгоды, не играла. Просто оставалась собой, и именно это оказалось самым важным.

Мужчина закрыл глаза, и в его памяти всплыл образ брата.

Эльдарон всегда был лицом династии Золотых — ярким, любимым, удобным. Тем, кого показывают публике, ради кого устраивают зрелища и кому прощают импульсивность.

Закри сглаживал острые углы, отводил удары, договаривался там, где брат уже успевал перейти грань. Иногда ему казалось, что они оба стали заложниками одного и того же решения. Просто стояли по разные стороны одной роли. Один был символом, а другой — инструментом.

Теперь каждый сделал свой выбор.

Закри не знал, где сейчас Эльдарон, и впервые за долгое время позволил себе вообще о нем не думать.

Лена тихо пошевелилась во сне, вздохнула и машинально сжала пальцы, цепляясь за его руку. Он посмотрел на неё сверху вниз — на спокойное лицо, чуть приоткрытые губы, прядь каштановых волос, упавшую на щёку.

Его женщина не знала о расчётах и критериях. О том, каким он был до неё.

И, возможно, именно в этом и заключалась правильность происходящего.

Закри наклонился и легко коснулся губами её виска, стараясь не разбудить, — просто чтобы подтвердить самому себе: это не иллюзия и не очередной ход в многоходовой партии.

Он вышел из тени не ради власти. Он искал регатессу, а нашёл равную, пару, любимую.

Мысль была простой и удивительно правильной.

Впереди ждали Зоотар, Совет, политика и неизбежные последствия и поступков Эльдарона, и решений Закри. Но впервые в жизни зоотарец смотрел в будущее не как стратег и не как наследник.

А как мужчина, который сделал выбор и готов за него отвечать.

***

Первое, что Вэлрод Золмар понял, придя в себя, — тишина вокруг него была какой-то неправильной. Не уютной, не пустой, а... хищной.

Мужчина лежал на холодной поверхности, скованный по рукам и ногам.

Воздух пах пылью, железом и чем-то терпким, чужим.

Так пахнут места, где разумных не ждет ничего хорошего.

Сиг.

Он знал это слово слишком хорошо, чтобы перепутать. Им обычно пугали детей на других планетах Союза.

— Очнулся, — раздался женский голос.

Октурианен попытался пошевелиться и тут же понял: любое его движение контролируется.

С ним обращались не как с разумным существом, а как с предметом, который пока нельзя повредить.

— Вы… — голос сорвался. — Вы не имеете права.

Ответный смех был коротким, лишённым всякой теплоты.

— Забавно слышать это от тебя, самец Октуриона, — произнесла воительница Сига, выходя из тени.

Высокая. Сильная. С заплетенными в косы густыми фиолетовыми волосами. На ней было странное кожаное одеяние, сидевшее как вторая кожа. И оно точно служило ей не для красоты или соблазнения.

Он хотел назвать своё имя, как ключ, которым открываются двери. Вэлрод Золмар. Лицо Союза Великого Аттракта. Медийная персона. Актёр.

Хотел добавить: у меня контракты; у меня аудитория; у меня разумные, которые… Хотел... и вдруг понял, насколько жалко это звучит здесь, в месте, где законы Аттракта работают лишь формально.

Его имя не значило ничего. Не давало статуса. Не покупало улыбки. Не отменяло чужих решений.

— Пока ты нам полезен, — продолжила сиглея. — Твоя репутация. Твои связи. Да и для развлечений ты тоже вполне годишься.

Она наклонилась ближе. Её взгляд пронзал и препарировал как остро заточенный скальпель. Не возбуждение. Не ненависть. Лишь сухая и профессиональная оценка.

— Мы не убьём тебя. Не сейчас. Ты слишком ценный актив. Но ты больше не ведущий. Не символ. Здесь у тебя нет никакой власти и никакого влияния. Ты — ничто.

Вэлрод сглотнул. Горло обожгло сухостью, как после долгого эфира. Только теперь никто не подаст контейнер с тоником и не скажет, что он великолепен.

— А кто я? — выдавил он, и в собственном вопросе услышал то, что раньше слышал в чужих голосах. Просьбу. Слабость, которую так удобно превращать в поводок.

Воительница выпрямилась.

— Ты товар.

И в этой фразе не было ни злости, ни удовольствия.

Только его новое назначение.

Когда её шаги растворились в тишине, Вэлрод остался один. Без экрана. Без зрителей. Даже без ненависти — а ненависть это тоже внимание, как ни крути.

И впервые в жизни он понял по-настоящему: хуже смерти бывает не боль и не страх.

Хуже смерти — это когда на тебя больше не смотрят. Когда тебя не обсуждают. Не желают. Не боятся. Когда ты перестаёшь существовать ещё до того, как перестанешь дышать.

***

Эльдарон Золотой трезвел медленно и тяжело. Сначала ушёл шум, потом головная боль, а следом накатила пустота: вязкая, глухая, болезненная.

Он сидел в изолированном отсеке Комитета, уставившись на собственные дрожащие ладони.

Ему больше не звонили. Не писали. Не спрашивали.

На коммуникаторе всплыло лишь системное уведомление, сухое и безличное:

Профиль: Эльдарон Золотой

Статус: ограничен

Доступ: отозван

Привилегии: приостановлены

Идентификатор династии: отключён

Ни подписи. Ни объяснений. Ни права возразить.

— Это ошибка, — пробормотал он. — Всё можно объяснить.

Но объяснять было некому.

Он вспомнил смех. Слова, брошенные легко, как пустые контейнеры психотоника. Лица женщин, которые смотрели на него так, как он привык: как на приз, как самый важный шанс в своей жизни.

И вдруг с пронзительной ясностью, понял: они смотрели не на него.

На роль. На титул. На иллюзию.

Он был удобным. Ярким. Золотым. Пока сиял.

Входные створки отсека отворились бесшумно и неотвратимо.

— Ваш брат выступил публично, — без предисловий сообщил ему представитель Зоотара на Вирго. — И раскрыл свой истинный статус.

— Что?.. Нет. Подождите. Я… я же… — выдавил из себя зоотарец.

— Вы больше не участвуете в политических процессах, — перебил его чиновник. — Рекомендуется пройти курс реабилитации. О дальнейшем вы с регатом поговорите позже. Когда он найдет для этого время.

Эльдарон открыл рот и... не смог вымолвить ни слова. В голове звенела одна мысль: "Как так? Почему? Неужели это... все?".

— А конкурс? — спросил он, наконец, не своим голосом, чувствуя, как уходит последняя, но все еще упрямая надежда.

Чиновник посмотрел на него со снисходительной жалостью, как на разумного, который опоздал на собственный рейс в космопорт и всё ещё пытается активировать в коммуникаторе просроченный билет.

— Он закончился. Без вас.

Когда дверь снова закрылась, Эльдарон остался один. Без сцены. Без зрителей. Без зеркала, в котором он привык видеть себя значимым.

***

Зарина приходила в себя постепенно.

Не рывком и не через боль, а скорее как после долгой дороги, когда тело уже остановилось, а сознание всё ещё идёт по инерции.

В медотсеке было тихо. Настолько, что она не сразу поняла, бодрствует ли вообще, или просто видит очередной сон.

Потолок медленно менял оттенки света, подстраиваясь под её дыхание. Воздух был чистым, прохладным, почти сладковатым.

Она знала, где находится.

Комитет. Медотсек. Безопасность.

Эти слова складывались в голове, но не приносили полного облегчения. Где-то глубже всё ещё жило напряжение — не острое, не паническое.

Скорее тянущее, как шрам, который уже не болит, но напоминает о себе при каждом неловком движении.

Каждый день к ней заходил найер Торек Бран.

Он никогда не появлялся внезапно. Сначала мягко открывалась дверь, затем в поле зрения возникала его высокая фигура, и лишь потом звучал ровный и спокойный голос, от которого Зарине всегда становилось легче.

Мужчина не задавал лишних вопросов и не требовал рассказов.

Просто был рядом: сидел у капсулы, иногда говорил о погоде на Найере: о холодных ветрах, снегах и льдах, о мертвой зиме и о том, как по вечерам там становится особенно… спокойно.

Зарина слушала и постепенно ловила себя на том, что ждёт этих разговоров.

Рядом с Тореком страх отступал. Не исчезал полностью, но просто переставал быть главным.

Иногда найер просто молчал, и это молчание было важнее любых слов.

В день, когда медик сообщил, что ее восстановление подходит к концу и вскоре землянку переведут обратно в жилые отсеки Комитета, Зарина почувствовала странное сожаление. Будто она готовилась покинуть временное убежище, где ей позволили быть слабой.

В этот раз Торек пришёл не один. С ним был ещё один найер — ниже ростом, светловолосый, с аккуратной бородой и внимательным, чуть ироничным взглядом меняющих оттенок глаз.

Мужчина представился Ранди Эвенсом и сообщил, что является напарником и кровником Торека, что бы это ни значило.

— Мы хотели узнать, — начал второй найер, когда Торек позволил ему говорить, — что ты собираешься делать дальше?

Вопрос был простым, и в то же время слишком сложным.

Зарина задумалась.

Она вдруг поняла, что у неё нет готового ответа. Не потому, что она потеряна. Скорее потому, что впервые за долгое время никто не подталкивал её к решению, не диктует или навязывает свои условия.

— Я… не знаю, — честно ответила она. — Наверное, вернусь в жилые отсеки. Потом… посмотрю.

Найеры переглянулись.

— Найера находится на периферии Союза, — произнёс светловолосый словно между прочим. — Там холодно. Ветрено. Тихо. Не лучшее место для бегства, но хорошее, чтобы восстановиться. Тебя планета точно примет.

Торек посмотрел на неё внимательно, не торопя и не настаивая.

— Ты могла бы улететь с нами, — добавил он, глядя девушке в глаза. — Временно или насовсем. Решать тебе. Мы не торопим.

Слова повисли в воздухе.

Зарина почувствовала, как что-то внутри неё — маленькое, сжавшееся, неприятное — наконец-то осторожно разжимается. Не от восторга и не от внезапной надежды, а от самого факта выбора.

Ей не предлагают спасение.

Только путь.

— Я подумаю, — медленно кивнула в ответ.

И впервые за долгое время это «подумаю» не было попыткой выиграть время или избежать решения. Это было честное обещание самой себе.

Когда они ушли, Зарина осталась лежать, глядя в потолок.

Мысли текли спокойно, без привычного внутреннего напряжения. Где-то там, за пределами Комитета, был мир — огромный, сложный и уже не такой пугающий, как раньше.

И, возможно, место, где в ней больше не будут видеть объект или функцию, а просто женщину, которая выжила и имеет право выбрать, куда идти дальше.

***

Если бы кто-то сказал Леле Субботиной ещё совсем недавно, что она добровольно покинет межгалактический конкурс красоты, не дойдя до финала, она бы рассмеялась.

Теперь же Леля сидела в небольшом переговорном отсеке, закинув ногу на ногу, и слушала, как представитель ключевой музыкальной инфоплатформы Союза, невысокий чернокожий мужчина из расы авиларов, с серьёзным лицом объясняет условия эксклюзивного предложения.

Сегодня госпожа Субботина предстала перед своим собеседником не в образе красивой, но глуповатой поющей куклы, а такой, какой была на самом деле всегда: прагматичной карьеристкой с внимательным взглядом и хищной улыбкой.

— Мы предлагаем вам собственный проект, — вещал он. — Межпланетные гастроли, авторский формат, свободу творчества…

— И без интима с… теми, кто принимает решения? — уточнила Леля.

— Именно, — несколько ошеломленно подтвердил мужчина.

— Тогда по рукам, — кивнула певица. — Показывайте свой контракт.

Она вышла из отсека в отличном настроении и впервые за долгое время поймала себя на мысли, что не чувствует ни капли сожаления. Только лёгкое злорадство — и желание написать новый трек. Очень злой. И очень честный.

***

Настасья Фишер, в отличие от Лели, злилась.

Точнее она... перерабатывала ситуацию.

Ставка на Эласто Рохаса, к сожалению, не сработала. Это было обидно, но... так тоже бывает.

Зато Лин…

Настасья усмехнулась, любуясь своим отражением в зеркале.

Молодой, резвый, ушастый, перспективный и смотрит на неё так, будто она всё ещё была главным призом.

У нее появился фетиш на котиков? Ну и пусть.

Уж этот шанс она точно не упустит.

А если не срастется...

Конкурс — не единственная сцена во Вселенной.

Может быть и в Аттракте кому-то требуется выйти замуж за миллионера.

***

Вероника Селезнёва плакала.

Она сидела на краю кровати в медицинском отсеке и смотрела в одну точку, снова и снова прокручивая в голове чужие слова. Слишком громкие. Слишком честные. Слишком пьяные.

«Фарс». «Расходный материал». «Потому что могу».

Самым страшным было даже не это, а осознание, что она верила.

Не в любовь.

В собственную исключительность.

Когда к ней пришли с формулировкой «исключена из конкурса по совокупности факторов», Вероника лишь кивнула. Без истерик. Без сцен.

Но где-то внутри уже всё рухнуло.

Позже, оставшись одна, она поймала себя на странной мысли: теперь ей не нужно никому нравиться.

Не нужно улыбаться или кому-то что-то доказывать.

Это пугало. И одновременно давало крошечный, почти незаметный шанс начать всё сначала.

***

А где-то далеко, в другом жилом отсеке Комитета, Надя ещё не знала: из всех землянок каждая по-своему выиграла.

Просто призы у всех оказались разные.

И, как это часто бывает, ни один из них не значился в официальном регламенте конкурса.