20

— Неужели я и впрямь оставила Олли с этим придурком Сойером? — горестно вздохнула Реджина, не дав ляпнуть какую-нибудь сопливую чушь, о которой я наверняка пожалел бы уже через две секунды. — И это после всех моих громких обещаний, что в Грейморе ему нечего бояться… О, Хаос, я самый дерьмовый друг во вселенной.

— Переживёт, — бросил я. — И ты тоже. Ночь в одиночке — то ещё развлечение, особенно в компании Сойера, но будем надеяться, у твоего пацана крепкая психика. Аж целых двух оборотней завалил!

— Это был не Олли!

— Допустим, — я пожал плечами. — Но пока улики говорят об обратном. И у меня нет ни одной причины, чтобы верить на слово чужакам и тёмным магам.

— Вот это все твои претензии? Чужак и тёмный маг?

— Ну, ещё я не люблю рыжих… Разве что Эмму, но она красится.

Реджина зыркнула на меня зло, почти с ненавистью — как если бы я говорил не о своей секретарше, а…

Блин.

Ну да, наша снежинка же не за телепатию так полюбилась зазнайкам из Магистерии.

— А что, грудастые блондинки тебе уже разонравились? — её тигриные глаза метали молнии, однако голос зазвучал ещё слаще прежнего. — Хотя о чём речь: ты ж готов трахнуть кого угодно, лишь бы это была не я.

Я развернулся к ней, едва удерживаясь, чтобы не схватить её и не показать, кого на самом деле я хотел бы трахнуть. Прямо сейчас, без всех этих разговоров.

— Я не сплю с Эммой, — проговорил я жестко. — И ни с одной женщиной из прокуратуры, инквизиции, гильдии магов или кого ты ещё думаешь записать в мои подружки. Ни с одной из тех кому я не могу заплатить. Ревнуй к эскортницам: они видят меня аж раз в три месяца, если у меня вдруг выпадает выходной!

Я, может и рад бы развлекаться почаще. Девушки — очень красивые создания, все такие возвышенные, эффектные, вкусно пахнут и украшают любую фотографию. Да только желание таскаться по девкам у меня пропало примерно… ну да, лет шесть назад, когда Джинни уже почти стукнуло семнадцать. Словно в один миг она вдруг стала такой взрослой, красивой, невероятной и невозможно моей. Всё, что случилось потом, окончательно утвердило меня в одной важной мысли — никто кроме неё не нужен. Никого не хочу больше, чем её, никого так не полюблю, никакую другую женщину не стану впускать в свою постель и жизнь. Кто вообще может с ней сравниться?

Мои светлые помыслы, разумеется, никого не волновали: слухи обо мне как о распоследнем бабнике ходили по Греймору с моих шестнадцати, да так и ходят до сих пор. И пусть ходят — моей репутации прокурора ни одна из этих сплетен повредить не может. Свои регалии я получил не за то, что сплю со шлюхами. Зато ни у кого не возникает вопросов, когда я женюсь и что за подружка сопровождает меня на очередном дурацком приёме.

— А-ах, бедняжка! — издевательски протянула Реджина, прижав руки к груди. — Очень душещипательно, я почти поверила. Ещё расскажи, что хранил для меня свою невинность, и вместе посмеёмся над этой сказочкой.

Она имеет полное право мне не верить. Кто бы поверил после того, что я сделал? Но обиду на эти слова я, как ни силился, задушить не смог.

— Увы и ах, — выдал в тон ей, распахнув дверцу кара, к которому мы подошли уж очень вовремя, — у нас обоих с этим не сложилось.

Не знаю, как она не двинула мне по морде. Я бы даже сопротивляться особо не стал, заслужил ведь… Однако Реджина лишь одарила меня уничижительным взглядом и невозмутимо заметила:

— Это у тебя не сложилось. Я же просто дала тебе отведать того дерьма, которым меня пичкали под видом неземной любви ко мне. Приятного, медвежоночек!

Как ни в чём не бывало она забралась в салон. Мне же вся выдержка понадобилась, чтобы чинно закрыть дверцу, а не долбануть ею от души. Чинить потом запарюсь. Да и кар-то уж точно не виноват, что из моей милой кошечки выросла такая сука.

Газ я выжал на максимум. Плевать на правила и на штрафы, которые придут мне утром. Нужно выехать из города побыстрее, свернуть на шоссе, побыстрее добраться до дома Дара и сбыть ему на руки его дочку. Пусть сам с ней разбирается, выдает замуж за клятого Олли, пасёт сутками, как он любит. Пусть делает что хочет! Подальше от меня, потому что…

— Прости, что не всрал ради тебя карьеру, — в ярости выпалил я, рывком выворачивая руль, — не получил когтями по горлу от твоего папаши, не сел в тюрьму… хотя с последним почти получилось! Прости, Джинни, что держал руки при себе и страдал всякой романтической фигнёй вместо того, чтобы присунуть тебе в ближайших кустах! Не подавись!

— Вероятно, у тех кустов мне пришлось бы отстоять длинную очередь. — Сам не знаю, что меня больше бесит — её слова или этот незнакомый надменно-бесстрастный тон. — А романтика в твоём представлении — это перетрахать всех местных давалок? Прости, что не оценила столь широкий жест.

Я нервно потер пальцами переносицу. Не хочу ей говорить, не хочу ворошить прошлое, не хочу… Оставь меня в покое, Джинни, исчезни из моей жизни, как сделала пять лет назад. Тогда мне было легче. Жил в кошмаре, подыхал на своей проклятой работе, ненавидел себя и ненавижу до сих пор — но всё равно это в разы легче, чем быть с тобой рядом.

— Что ты от меня хочешь, Джинни? Извинений? Ты не стала слушать их тогда, побежала в койку к этому мудаку, отдала ему то, что принадлежало мне! А сейчас вдруг захотелось? Надоело слушать сплетни?

— О да, — едко протянула она, неприятно скривившись, — те сплетни четвертого размера до сих пор стоят у меня перед глазами!

Не надо, Хота, не говори ей, как всё было. Ни к чему эти оправдания, она не должна тебя жалеть и прощать. Ничего она тебе не должна, кроме как держаться от тебя подальше. Потому что заслужил. Потому что так лучше для вас обоих.

— Иди к Хаосу, Реджина! — огрызнулся я зло. — Да, я тебе изменил. Нет, мне не понравилось. Если можешь — прощай, и радостно потрахаемся на заднем сиденье, а утром поженимся. Быть может, по такому случаю я всё же соизволю вытащить из тюрьмы твоего Олли. Возьмем его третьим. Чур он спит у стенки!

— Боги, Маграт…

— А что? Сначала наш долбаный папочка, теперь этот твой олень — мне не привыкать делить тебя с кем-либо!

Реджина нервно отбросила волосы со лба, глянула на меня с каким-то усталым раздражением.

— Если тебе так хочется поговорить о моём папочке — обратись к психотерапевту. А мне, знаешь ли, ещё пять лет назад остохренело быть призовой бочкой мёда, которую два косолапых альфа-имбецила не могут поделить между собой! Не то чтобы тебя хоть когда-то волновали мои чувства и моё мнение — ты даже сейчас только и можешь, что вымещать на мне свою детскую обиду на нашего отца.

Это я-то вымещаю обиду? Я, а не Реджина, пяти минут не выдержавшая, чтобы не вспомнить о каких-то там блондинках?

— Меня всегда интересовало твоё мнение! Я, подери Хаос, любил тебя! — взорвался я, чувствуя невероятную злость. — С самого твоего рождения я только и делал, что пытался тебе угодить, возился с тобой… Да вся семья с тобой возилась! Очевидно — зря! Повзрослей, Джинни, мир офигенно сложный, он не вертится вокруг тебя!

Мои слова Реджину задели — вон как уставилась, точно примеривается кусок отожрать.

— Я и впрямь выслушиваю это от тебя? — выдохнула она, явно стараясь под насмешкой замаскировать возмущение и гнев. — Ох, Хота, ты так старательно корчишь из себя крутого мужика в костюме за две штуки талеров, но я вижу лишь прежнего инфантильного мальчишку, который сам не понимает, чего хочет! — она сокрушённо покачала головой. — Ты совсем не изменился. Совсем. Видят боги, я далека от идеала, но из нас двоих повзрослеть нужно не мне.

— О, я знаю, что хочу, кисонька! — зло огрызнулся я, в последний момент выкручивая руль, чтобы повернуть в сторону нашей медвежьей резервации. — А хочу я тебя. Вот сюрприз, не так ли? Всегда хотел, Джинни, с твоих четырнадцати! Ещё не тошнит от отвращения? Нет?

— Я прекрасно понимаю, что для нас обоих это было сложно. Вряд ли я бы вообще с тобой разговаривала, если бы не понимала!.. Знаю, ты всегда метил в прокуроры, а я была намного младше тебя… Но вот сюрприз, медвежонок: четырнадцать мне было не всегда!

— Поверь мне, это я заметил!

— Ни хрена ты не заметил, Хота, — холодно возразила Реджина. И, подавшись ближе ко мне, продолжила севшим от злости голосом: — Ты, должно быть, так наслаждался своей пра-авильностью, что ни разу даже не предположил, каково было мне. По-твоему, я не мучилась? Не хотела на тебя наброситься? Или, может, считаешь, что во всём Грейморе я не нашла бы того, кто трахнул бы меня как следует?

О, уж в этом я ни капли не сомневаюсь — желающих всегда было хоть отбавляй. Она не давала повода, ни разу, это верно, но мне… мне хватало только представить, как кто-то прикасается к ней, трогает её, лезет туда, куда я не осмеливался. Да я даже сейчас готов разорвать любого, кто вздумает посмотреть на неё иначе, чем просто на красивую незнакомку. Интересно, понимает она это?

Понимает, конечно… только вот ничуточки не боится. Ни меня, ни моей ярости, ни моих желаний. Никогда не боялась, думая, что я просто не желаю потакать её капризам. Не боится и теперь. И это ой как глупо.

— Лучше замолчи.

Реджина, разумеется, не замолчала. Не стоило даже и надеяться.

— Что, разве я не была охренеть какой горячей малолеткой? Да у меня могло быть по одному парню на каждый день недели, стоило мне только пальцем поманить! Но неужели я бы так с тобой поступила? Нет, Хота. Нет, твою мать. Я бы никогда не опозорила тебя так, как опозорил меня ты. Ни за что бы не допустила, чтобы вся наша мохнатая шобла тыкала в тебя пальцами и болтала обо мне у тебя за спиной, — она шмыгнула носом, и я, как ни злился, вмиг ощутил себя самым большим мудаком на свете. Взглядом же так и прикипел к пустой дороге. Если увижу, как она плачет — ни за что не смогу сохранить лицо. — Я всегда была верна тебе, Хота. Даже в мыслях не допускала, что можно быть с кем-то кроме тебя. Почему же ты так обошёлся со мной?

— Потому что у меня был гон!

Не выдержал, ударил по тормозам. Кар, не вынеся такого издевательства, предсказуемо заглох. Не надо было, Хота, ну зачем ты это ляпнул?..