*6*
Гости просидели за столом недолго. Разошлись буквально через час, молчаливой толпой покидая кухню. Наконец-то, мать их…
Вышла из комнаты, где честно проскучала последние сорок минут, бесцельно копаясь в телефоне. Отчего-то поморщилась, вдыхая остаточный мужской запах, витающий в перетопленном помещении — пота, соли, машинного масла, опилок и ещё хрен пойми чего… Непривычно, да.
С некоторым удивлением покосилась на тарелки и блюда — да они реально практически всё опустошили! То есть приходили поесть, как баб Маша и говорила, а не праздно провести время…
— Давайте я помогу… — я со вздохом кинулась к Марии Михайловне, заметно упарившейся и выдохшейся за день, но уже собирающей пустые тарелки со стола. — Куда их?..
— А в раковину неси… — та лишь рукой махнула, счастливо улыбаясь и присаживаясь на свою любимую табуреточку. — Нет, ну хорошо же посидели, да?! — она мечтательно закатила глаза. — То в гости никого не дозовёшься, а то вона как…
Покачала головой — мне не понять этих житейских деревенских радостей, когда визитёры молча (ну не молча, конечно, но за какими-то скучными разговорами) сожрали столько еды и свалили восвояси, и это всем за счастье. Принялась стаскивать посуду в кучу, ощущая, как желудок периодически сводит спазмом — нет, я не брезгливая, но я как-то не привыкла убирать за абсолютно чужими людьми…
Включила кран — воду за вечер мы использовали всю, но баба Маша категорически не разрешала прибавить температуру в бойлере, ибо сын запретил — вдруг напряжение случится, и половина деревни без света останется, или пожар не дай Бог от замыкания проводов, или квитанция за электричество придёт такая, что пенсии не хватит…
Тьфу.
Помыться, видимо, тоже не удастся…
— Ты окно открой! Душно… — Мария Михайловна подпёрла щёку морщинистой сухонькой ладошкой. — Хорошо как, да?..
Исподлобья посмотрела на замечтавшуюся старушку, дёргая на себя крашеную в десяток слоёв деревянную раму. Задержалась у толстого, сделанного из бруса подоконника, ощутив на разгорячённом лице порыв прохладного ночного ветерка… Глубоко вдохнула наполненный ароматами трав воздух, необычный и свежий, моментально ударяющий в голову хмельным мёдом…
Оглянулась на хозяйку.
— Баб Маш, а… почему столько икон? — я закатала рукава своего балахона, мужественно сдерживая рвотные позывы и мысленно готовясь перемыть эту гору тарелок, салатников, кастрюль и столовых приборов. — Нет, Вы не подумайте… Я тоже верующая, правда! Но у вас тут…
— Тю-ю-ю… — Мария Михайловна скептически оглядела меня с ног до головы. — Та разве ж это много?! Был бы Родион жив, тут бы ступить некуда было, — она махнула рукой. — Муж-то мой покойный…
Я и так поняла, что она про него — видела в комнате висящие на стенах старые фотографии. И на всех люди запечатлены либо под образами, либо с иконками в руках, да. Стало неловко — зря, я наверное, об этом спросила…
— Простите… — сдержанно пробормотала, соображая, надо ли выражать соболезнования, или в данной ситуации это будет не слишком уместно.
— Та за что? — баб Маша усмехнулась, тяжело поднимаясь на ноги. — Он-то у меня одним из них был… — она кивнула куда-то в пространство. — Из общины, я имею ввиду. Ну и мне пришлось…
С удивлением покосилась на Марию Михайловну, оттирая блюдце и тихо радуясь тому, что хотя бы средство для мытья посуды у хозяйки приличное и дорогое — наверняка тоже сын покупает…
— А… что за община? — осторожно спросила, сдувая со лба прядку прилипших волос.
— Так наша, местная, — баба Маша пожала плечами, как само собой разумеющееся. Взяла тряпочку с раковины, принялась вытирать стол. — Тут все про нас знают… Не слыхала что ли?
— Неа… — стало не по себе…
— Ну-у-у-у… Ты это, поищи потом в интернете своём. Мы тут с шестнадцатого веку стоим, — она гордо распрямила плечи. — Раньше-то большое поселение было, лет сто назад… Я ещё помню, как в детстве бегала к ним в село, всё глазела, как тамошние ребятишки грамоту учат… Нас-то тут не учили, а у них обучали и чтению, и письму…
Затаилась, слушая рассказ. Обычно я не люблю все эти экскурсы в прошлое, но сейчас почему-то было интересно…
— Так где она есть? Община-то ваша? — я задала вопрос, который вертелся на языке. — Прямо здесь?
— Вон, за леском, — баб Маша снова кивнула в пустоту, и только сейчас до меня дошло, что она имеет ввиду продолжение деревни, которое я видела в глубине леса. — Нынче там народу немного, — она тяжело вздохнула. — Вроде как при последней… этой… переписи, чуть больше двух тысяч человек насчитали. А раньше, до войны ещё, пятьдесят тысяч было…
— М-м-м-м-м… — я шмыгнула носом, ибо запах кухонного средства почему-то вызывал першение в горле — отвыкла я руками посуду мыть, да. — То есть Вы не в общине родились?
— Я?! Не-е-е, — Мария Михайловна махнула рукой, снова присаживаясь на табуретку. — Это мне шестнадцать было, когда с Родионом сдружились… Родители наши не против были, я крестилась заново в их согласии, замуж пошла… Двоих детей Бог послал — дочку и сына. Светка-то заграницей живёт, не приезжает… А Славка тут, неподалече. Очень Родион огорчался, что дети из согласия ушли, сначала дочка, едва восемнадцать стукнуло, а потом и сын, — она всхлипнула, глядя в одну точку. — Всё говорил, что мои бесовские гены виноваты… — она грустно улыбнулась. — Не всерьёз говорил, но я всё думала, может и правда…
— А сами они… дети, что говорили?
— Да что-что… Знамо что — уехать хотелось, нет перспектив тут. Они вроде и от веры не отказались, но и молитвы не читают… — баб Маша виновато глянула в красный угол. — Да что там, я сама через раз уже… Не смогла я, как Родион, всю душу вложить… Да и как вложить? Хозяйство большое было, дети один за другим подрастали, да и новое что-то узнавать хотелось… Но он хоть и ворчал, но не сердился, говорил — каждому своё. А вот дети его разочаровали… Нет, Славка кланяется, конечно, когда приезжает! — она снова бросила взгляд на иконы. — И крест носит! Но это так… Чтоб меня не огорчать… И жена его совсем неверующая, аборт уже два раза делала — не хотят они деток пока, говорят — сначала надо на ноги встать, денег заработать, а уж потом о детях думать… А как мы-то жили?! В поле рожали… И ничего… И когда потом? Это кажется, что жизнь длинная да долгая, а самом деле моргнуть не успеешь, а уже и всё… — Мария Михайловна быстро смахнула со щёки слезу. — Ну да Бог им судья. Что ж теперь…
— Ну да… Не заставлять же их… — я уставилась в грязную кастрюлю, борясь с отвращением. — А Вы… Почему не там живёте? — мне хотелось продолжения рассказа, но без лишних подробностей, ибо чужая жизнь — это всегда горько…
— А чего там? Там дом был большой, участок, огород, хлев на половину двора… Куда мне? Продала. Тут вот купила… А в детстве я жила на соседней улице! Я тут всё знаю… И всех…
— А кому продали? Разве кто-то захочет жить в религиозной общине?! — я действительно удивилась. — Или своим и продали?
— А ты думаешь, приезжих мало? — Мария Михайловна насмешливо вздохнула. — Каждый год приезжают. Кто по одиночке, кто семьями сразу… То нагрешат чего и замаливать едут, то душа чего-то там у них просит, то к корням и природе вернуться приспичит… Ну кого-то на год даже хватает, да. Иные и на пару месяцев не задержатся… Остаются совсем мало. Кто готов и молиться, и обряды блюсти, и трудиться, и по-настоящему осесть здесь…
По спине пробежала дрожь — я понимаю, да. Это надо быть совсем отчаянным или отбитым, ну или реально натворить в жизни что-то такое, что либо тюрьма, либо жизнь в общине. Каторга какая-то…
Поскребла ногтями дно казана, соскабливая пригоревшую капусту. Стиснула зубы, пытаясь мысленно отвлечься от процесса…
— И чего там, в общине? Свет-то есть у людей? Или только молитвами путь освещают… — хмыкнула, задавая тупые вопросы исключительно с целью порадоваться за себя и прочувствовать собственное благополучие.
— Да всё там есть, скажешь тоже, — баб Маша махнула на меня рукой, приподнимаясь и хватая со стола чистую тарелку и сложенное полотенце — собралась вытирать вымытую посуду. — Не пещерные же люди. Им вон в том году столб поставили… Высокий такой… Чтоб интернет был…
Прыснула со смеху — ну тогда да, не так уж всё и запущено.
— А-а-а-а-а… Ну и слава Богу… — закусила губу, чтобы не заулыбаться открыто. — А они сюда, в деревню, ходят?
— Та как же не ходят? — Мария Михайловна округлила глаза. — Там же ж не резервация. Вон трое только ушли от нас…
Аж застыла с намыленной губкой в руке. Сглотнула слюну…
— В смысле… Они — общинники?!
— Ну так конечно! — хозяйка вздохнула от моей непробиваемой глупости. — Колька, конечно, всё уйти порывается, но так и не уходит… Хотя туда ему и дорога — нет в нём истинной веры. Всё кривлянья одни. Лука скоро сменит отца Пантелеймона, наверное… Не то чтоб вера в нём от сердца жила, всё ж жену похоронил, тяжко это принять, но упорства ему не занимать, детей в строгости растит. Ванька вообще молодец — и невесту из своих взял, и ребятишки хорошие, там вера глубокая, ещё дедами и отцом воспитанная…
Блядь… Прости Господи… А на вид вроде нормальные мужики… Я даже переспать вот думала с одним…
— Мда-а-а-а…
— Пашка тоже оттудова. Молодой, горячий… В городе учился. Вернулся — думали тоже уйдёт. А он ничего, сопротивляется внутренне, но держится… Женится скоро на своей… Хороший парень.
— Угу…
— Ну ты совсем засыпаешь на ходу! — баб Маша отложила полотенце на стол. — Бросай! Утром доделаю… — она безапелляционно закрутила кран и схватила меня за локоть. — Пошли, постелю тебе в кресле. Лука сказал, рано разбудить тебя… Дождя на завтра вроде не обещают…
На этом самом кресле моя выдержка сломалась окончательно. Я ещё как-то держалась, пока Мария Михайловна раскладывала эту грузную квадратную совдеповскую конструкцию, в реальности действительно оказавшуюся вполне вместительной кроватью. Вместительной от словосочетания "можно вместиться", да… Стойко помогала взбивать слежавшуюся перьевую подушку, вдевать в пододеяльник тяжеленное ватное одеяло и расстилать простынь. Но когда я переоделась в выделенную бабой Машей ситцевую ночнушку с огромными пышными воланами на груди и по краю длинного подола, сила воли покинула меня окончательно и бесповоротно…
В глазах стояли слёзы. Да я и не прятала их в темноте, лёжа на жёстком ложе и задыхаясь под весом чужого одеяла. Почти не слушала, что Мария Михайловна тихонько рассказывает об этой дурацкой общине, о каких-то там староверах, об отличиях между другими толками и согласиями… Какая мне разница по сути? Меня это вообще никаким боком не касается. Я просто хочу домой, в свою постель! Вместо того, чтобы находиться здесь и делить спальню с хозяйкой этого жилища…
Чуждость и чужеродность. Эти ощущения захватили сознание и подсознание, разум и чувства. Это не мой мир, не мои люди, не моя обстановка! И на этом фоне самым родным на свете казался муж…
Мне отчаянно, до боли в грудине, до тошноты хотелось к нему… К самому близкому, самому лучшему, самому дорогому человеку… Просто уткнуться в его плечо, почувствовать знакомый до дрожи запах, просто знать, что он рядом…
— Ну ты чего, деточка? — баб Маша давно замолчала, прислушиваясь к моим беззвучным всхлипам, и только сейчас снова заговорила. — Чего сырость разводишь? Спать надобно…
— Домой хочется… — выдавила из себя, огромным усилием сдерживая рыдания.
— Так завтра поедешь, ну! Лука сказал — утром, значит так и будет! Надо-то ночь одну поспать…
— Д-да, з-знаю… — я всё-таки сорвалась, тихо шмыгнула носом. — Пр-росто не привыкла я… т-так…
Баб Маша помолчала немного. Несколько раз тяжко вздохнула, ворочаясь на своей кровати.
— А ты чего с мужем-то не живёшь, Снегурка? — её голос в относительной тишине ночи звучал участливо и почему-то душевно. — Бог дал мужа — надо женой быть…
Тонко взвыла, кусая губы…
— Другая у него, баб Маш… Бросил он меня… А я… я хочу женой быть… О-очень х-хочу… — я почти заревела, поворачивая голову и утыкаясь лицом в подушку. — Он сам не хочет… Двадцать лет прожили…
— Ох ты ж горюшко… — Мария Михайловна вполне искренне посочувствовала. — Так, может, сейчас не хочет, а потом захочет… Примешь?
— Приму, — я лихорадочно втянула носом воздух. — И сейчас приму, и потом… Пусть только вернётся…
— Ой бедовая ты девка, Снегурка… — баб Маша протяжно зевнула. — Ну коли не вернётся, так Бог другого мужа пошлёт, чего убиваться-то так…
— Не хочу! Не хочу другого… — разревелась всё-таки… — Ему вон послал… Оксаночку эту! А мне нет! Одну оставил…
— А дети-то есть? Нажили деточек-то?
— Есть… Дочка… Сама скоро замуж пойдёт…
Мария Михайловна шумно выдохнула. Замолчала под мои всхлипы и стрекотание кузнечиков за окном…
— Ты послушай меня, деточка, — она снова подала голос. — Не поверишь, знаю… Но даст Бог мужа, коли замуж хочешь. Только ты этого-то прости… Вернётся, не вернётся, всё одно — прости, не суди…
— Да простила я его! — заскулила в ответ, натягивая одеяло на голову и жмурясь до кровавой рези в глазах, ибо от всколыхнувшейся боли хотелось сдохнуть на месте. — Простила-а…
— Ну да… Не плачь попусту. Глупая ты… Поймёшь потом. Попомнишь мои слова… Спи давай. Как вставать рано будешь? Спи…