Глава тридцать четвертая: Соня

Глава тридцать четвертая: Соня

— Ты уверена, что тебе уже можно было выходить на работу? — спрашивает Оля, протягивая мне новый моток бумажных полотенец. — Выглядишь ты хреново, если честно. И, знаешь, когда у человека был грипп, а потом его вот так тошнит, это тянет на кишечную инфекцию, а от них, между прочим, умирают за три дня.

Что мне ей ответить? Что мой грипп существовал только на бумажке и что тошнота появилась всего пару дней назад и абсолютно точно не может быть причиной никакой дурацкой инфекции?

Я промокаю губы, пытаюсь распрямиться, но меня снова выкручивает, причем на этот раз так сильно, что из глаз градом льются слезы.

Это наказание за вранье. И за все остальное, о чем я стараюсь не думать последние две недели. Точнее, уже три.

— Может, «Неотложку»? — Оля старается держаться от меня на расстоянии, когда я, наконец, добираюсь до умывальника и на полную мощность откручиваю вентиль. — Ты реально зеленая, как Шрек.

Зеркало подсказывает, что если моя коллега и преувеличивает, то совсем немного.

Я действительно хреново выгляжу: синяки под глазами, впалые щеки, сухие искусанные губы. За последние несколько дней бунта моего желудка против абсолютно любой пищи, я похудела до состояния, когда можно будет гордо хвастаться фотками в сообществах булимийной эстетики.

— Мой тебе совет. — В отражении у меня за спиной Оля делает лицо человека, который знает страшную тайну, о которой нельзя говорить, но которую уже все равно все знают. Все кроме меня. — Лучше иди еще раз на больничный. На месяца два или три. Или вообще уходи из этого дурдома. Слушай, ну ты же не такая, как мы: тебе не нужно горбатиться тут и терпеть нашего Тирана, потому что нужно на что-то жить, а он хорошо платит.

Она не называет его имя, но в груди все равно происходит маленький взрыв.

Три недели, пока я пыталась привыкнуть к новым правилам моей жизни, я делала вид, что не думаю о нем, не вспоминаю его имя, его запах, его поцелуи. Но если бы у меня на лбу был счетчик каждой мысли о Денисе, устройство наверняка бы сгорело после первого дня использования. Потому что я думала об этом человеке чаще, чем раз в секунду.

Я жила им.

Я сходила с ума, потому что каждую секунду ждала чуда, даже если бы оно было безумным, не логичным и слишком сентиментальным. Мне, как маленькой девочке, хотелось, чтобы мой Черный рыцарь послал всех, как умеет только он, приехал в мой личный одинокий замок, нашел пару нужных слов для моих родителей, после которых даже моя мама перестала бы быть Огнедышащим драконом. А потом взял меня на руки и сказал, что мы будем вместе всю жизнь.

И самое главное — что он свободен и только мой.

А я бы обняла его, поцеловала и сказала, что сделал его брат, и почему я пошла на весь этот фарс, о котором Денис, конечно же, уже знает.

— А что случилось у нашего Тирана? — стараясь говорить совершенно сухим голосом, спрашиваю я, подставляя ладони под тугую струю. Вода такая ледяная, что кончики пальцев мгновенно немеют и это почему-то невыносимо приятно.

— Развод, — понизив голос, сообщает Оля. — Представляешь? Наш гуляка и бабник решил стать официальным холостяком. А его жена, говорят, очень против того, чтобы терять такой жирный кусок пирога.

Развод?

— Это какая-то шутка? — Я выключаю воду и прикладываю холодные пальцы к припухшим векам.

— Нет, прикинь? Когда в семьях такие деньжищи, люди не разводятся. Землю грызут, но не разводятся. Потому что в процессе обязательно такие трупы всплывают, что лучше не знать. Видимо у нашего Тирана девять жизней, раз он такой смелый. Жена точно сделает его кошелек легче. И будет права, потому что таких кобелей нужно обязательно наказывать. И если не нам, простым смертным, суждено это сделать, то пусть хоть богема иногда спиливает им рога.

Хорошо, что сразу после этого злого монолога Оля делает страшные глаза, потом смотрит на часы, хватается за лицо и с криком «Она меня убьет!» вылетает из туалета даже не прикрыв за собой дверь. Я бы точно не смогла держать себя в руках и выдала бы настоящие чувства.

Денис правда разводится?

Из-за меня? Потому что пообещал мне?

В первые секунды после шока мне хочется как ненормальной прыгать до потолка и орать на весь мир, какая я дура, что не поверила этому человеку. Потом — крепко постучать себя по башке, затолкать подальше все страхи и пойти к нему. Нет, полететь! Забежать в кабинет, где он наверняка снова кого-то чихвостит, броситься при всех на шею и целовать, пока нам обоим уже не будут нужны слова, чтобы понять — мы предназначены друг другу.

Я споласкиваю рот, умываю лицо до острого покалывания под кожей, влажными ладонями прочесываю волосы, чтобы выглядеть хоть немного не такой помятой. Наверное, пока не представляюсь, Денис меня и не узнает. Почему-то эта мысль смешит, и я впервые за много дней искренне улыбаюсь. Даже «как вживую» вижу, как Денис меня отругает за все, а потом крепко обнимет, скажет, что я больной Одуван и отправит в кровать — выздоравливать и ждать его.

Когда я захожу в кабинет, Лена и Оля, как по команде поднимают головы в мою сторону.

Даже сквозь розовые очки эйфории ясно вижу, что обе смотрят на меня, как на покойника, о котором либо хорошо, либо ничего. Может быть, я снова не в курсе какой-то свежей сплетни? Господи, рабочий день начался час назад, я первый день после больничного, я не могу и, честно говоря, не хочу вникать в новости о том, кто с кем спит или уже не спит, или планирует спать.

— Приходила Маша из отела кадров… — на длинной паузе обрывает странное вступление Лена.

— И? — Я терпеть не могу такие нарочито драматические паузы. Тем более, когда для них вообще нет зрителей. — Что-то не так с моим больничным?

— Тебя… уволили, — заканчивает за свою боевую подругу Оля. — Какая-то оптимизация и сокращение, и…

— В общем, мы не очень поняли, но ты же стажерка и не работаешь по договору, поэтому тебе не обязаны…

Я медленно оседаю на стул и меня снова тошнит.

На этот раз прямо в ведро для бумаг.

Следующие несколько минут просто выпадают из моей жизни.

Оля и Лена наперегонки кричат, что нужно вызывать «Скорую», обвиняют, что я пришла на работу, чтобы всех заразить. Кто-то из них зовет техничку. Я переползаю со стула на маленький диванчик в уголке, рядом со столиком, где у нас что-то вроде зеленого уголка. Тянусь носом в заросли лимонника, и от кислого запаха становится немного легче.

Денис меня уволил?

Этого не может быть. Скорее всего, какая-то ошибка, недоразумение. Возможно, он вообще не знает. Отдел кадров не обязан согласовывать каждую кандидатуру на увольнение, если она не из менеджеров или топ-менеджеров. А стажеры, наверное, вообще расходный материал, пачками принимают, пачками увольняют. Я же сама просила, чтобы ко мне относились, как и к остальным, без оглядки на фамилию. А тут еще и на больничный ушла на три недели, не проработав и месяца.

— Не надо врача, — еле ворочая языком, прошу я и пытаюсь подняться.

Мне нужно пойти к Денису.

Поговорить с ним.

Все ему рассказать.

Если он разводится с женой, значит, я ему небезразлична. Значит, те слова он сказал в сердцах, потому что я тоже была так сильно неправа! Почему мы, женщины, часто сначала делаем, а потом думаем?

Криво улыбаюсь, представляя, как появлюсь на пороге его кабинета: то ли бледная, то ли зеленая, то ли серо-буро-малиновая, с кругами под глазами и сопливым носом. Еще и не узнает.

— Охо-хо, причитает техничка, поглядывая на меня недовольным взглядом.

Была бы у меня фамилия попроще — услышала бы что-то покрепче.

Жутко неудобно — и я, как могу, заикаясь, прошу прощения.

— Беременная она что ли? — слышу в спину, когда потихоньку, шаркая ногами, как старушка, выхожу из кабинета. — Все утро в туалете тошнило, теперь вот…

Господи, здесь даже технички знают всю мою жизнь по минутам. Права была мама, когда говорила, что на родню депутата смотрят пристальнее, чем на него самого. Как будто мы какие-то экзотические насекомые в единичном экземпляре и сдохнем без внимания.

Коридор какой-то слишком длинный сегодня: иду-иду, а ему конца не видно.

И в голове засело это проклятое «беременная».

Откуда?

В лифте нажимаю кнопку нужного этажа — и, пока кабинка поднимается вверх, мысленно, сама не знаю зачем, подсчитываю дни с последних месячных. Что-то совсем не сходится. Они должны были начаться еще неделю назад. Я пытаюсь сосредоточиться, рисую в голове воображаемый календарь и начинаю зачеркивать крестиками даты. Вторник, среда, пятница, суббота…

Дверцы кабинки расходятся в стороны и на меня, словно из телевизора, набрасывается картина: красивый, такой невероятно крепкий и мужественный, с дьявольской улыбкой и в идеально сидящем на широких плечах костюме — Денис.

Я глупо прикрываю ладонью счастливую улыбку и не сразу понимаю, почему он даже не поворачивает голову, хоть я стою всего в метре, пусть и в распахнутой настежь кабинке лифта. Раньше он каким-то образом ухитрялся высмотреть меня там, где меня бы не нашла даже родная мать.

Но причина очень громко заявляет о себе. Веселым, каким-то почти клоунским смехом. И грудью такого размера, что страшно представить, которой она чуть не штурмует Дениса, как будто мир сошел с ума — и горы стали карабкаться на альпинистов.

— Ну так что, Анастасия Сергеевна, я дождусь от вас обещанного отчета через полчаса у меня в кабинете? — Он говорит приглушенно, с хрипотцой, от которой у меня, несмотря на абсурдность ситуации, все равно бегут мурашки по коже.

— Конечно, Денис Александрович, будьте уверены, что выложусь на все сто, — откуда-то как будто прямо из своей необъятной груди соглашается она.

Он собирается что-то ответить, но в эту минуту я слышу характерный щелчок, и чтобы не остаться запертой в лифте, неуклюже вываливаюсь наружу. Как-то не эффектно и очень глупо