Глава пятая: Соня

Глава пятая: Соня

Последний раз я испытывала такое разочарование пару лет назад, когда оказалось, что моя лучшая подруга, с которой мы буквально выросли на соседних горшках, слила в сеть фотографии с моего закрытого дня рождения. На снимках не было ничего такого, но в тот момент у отца шла предвыборная компания и любая мелочь могла испортить его в целом положительный рейтинг. Журналисты мгновенно уцепились за эту кость, тут же раздули какие-то несуществующие баснословно дорогие курорты, разврат и заказанных американских певцов, хоть ничего этого и в помине не было. Конечно, нанятые отцом люди писали опровержения, но кто слушает эхо выстрела, когда бомба уже снесла пол города?

Тогда я потеряла лучшую подругу и приобрела бесценный опыт: всегда быть настороже. С любым человеком. И, хоть это совершенно претит моей натуре, никому не доверять на сто процентов.

Правда, Саша, кажется, ворвался в мою жизнь не только для того, чтобы я почувствовала вкус настоящей любви, но и чтобы возродить мою утраченную веру в порядочность и бескорыстность.

Я стою на крыльце, подальше от посторонних глаз, под защитой зарослей декоративного плюща, и пытаюсь убедить себя, что выходные в кругу семьи — не такая уж плохая альтернатива выходным вдвоем. Саша сможет побыть с моим отцом в неформальной обстановке, доказать ему серьезность своих намерений и сделать самое главное — завоевать симпатию моей мамы.

Я потихоньку улыбаюсь, представая, что с ним будет, когда они столкнуться на одной территории. Потому что тот, кто считает моего отца строгим и жестким, просто не знаком с женщиной, которая двадцать пять лет живет с ним плечом к плечу.

Когда ночная прохлада становится некомфортной, и я поглядываю в сторону двери, надеясь, что Саша все-таки появится, чтобы мы провели наедине хотя бы пять минут, из дверей ресторана действительно появляется рослая фигура. Только это совсем другой человек. И меня снова неприятно потряхивает от чувства опасности, от животного инстинкта бежать, пока хищник не заметил проплешины в моей маскировке.

Пячусь дальше, практически утопая в холодных листьях, но Денис безошибочно угадывает, куда смотреть, и даже не скрывая наглую усмешку, идет прямо на меня ленивой походкой заранее принявшего капитуляцию захватчика.

Одно я знаю точно — сейчас еще не поздно избавиться от его неприятного общества, хоть минутой раньше шансов на побег было больше.

Пытаюсь сделать рывок по левому краю, чуть не прилипая к стене, но Денис просто перекрывает мне проход. И запросто блокирует попытку спастись.

Я еще надеюсь уйти живой, свожу все к шутке о том, что на широком мосту две блохи обязательно не разминуться, но он даже не пытается слушать. Теснит меня обратно, в тень, в холод, в угол, из которого есть лишь путь на волю, и он мне недоступен.

— Младший тебя уже целовал, Одуван? — как-то очень хрипло, словно успел заболеть хроническим бронхитом, спрашивает Денис.

— Что? — Я понимаю, как глупо выгляжу, выдавая совершенно шаблонную реакцию, но другой у меня просто нет. — Это не ваше дело, Денис. И я закричу, если вы не перестанете меня преследовать.

На долю секунды его лицо как будто проясняется. Он даже задумчиво потирает спинку носа, и я, как последняя дура, попадаюсь на эту приманку. Расслабляюсь, думая, что доводы разума взяли верх над его наглостью, и именно в этот момент Денис резко напирает на меня всем корпусом, заставляя прижаться бедрами к перилам и оцепенеть.

Он все так же держит руки в карманах, но его взгляд так пошло огибает мое тело, что я не чувствую никакой разницы.

— Ты не будешь мне «выкать», Одуван. Это первое. — Денис подается вперед еще немного, и сплющивает мою грудь своим торсом. Рубашка горячая, словно только что из-под утюга. — Ты не будешь с моим братом. Это второе. Ты будешь со мной. Это третье. Просто кивни, если поняла, потому что прямо сейчас я на таком пределе, что могу запросто принять твой открытый рот за провокацию.

И я действительно послушно киваю, абсолютно не понимая, что происходит и в какой момент этот мужчина решил, что имеет право на это первое, второе и третье.

Хорошо, наваждение быстро проходит. Потому что инстинкт самозащиты во мне звучит громче, чем самоуверенные приказы хриплым голосом, от одного воспоминания о котором мурашки по коже. Потому что в ответ на триумфальную улыбку победителя на губах Дениса во мне поднимается волна негодования и отвращения. Даже не к нему, а к самой себе, что могла вот так просто попасться на улочку. Что этому мужчине понадобился всего один вечер, чтобы превратить мою силу воли в переваренную лапшу и запросто намотать ее на вилку. Еще одна уступка — и Денис Ван дер Мейер просто сожрет меня без соли. Поймет, что вкус не так, чтобы хорош — и выплюнет. Потому что такие мужчины считают, что верность — это неоправданно дорогой подарок одной женщине, а он, хищник и мачо, слишком хорош, чтобы «радовать собой» только одну счастливицу.

Мне очень тяжело переть против него. Всегда старалась быть реалисткой и смотреть на вещи не через призму возможностей моей семьи, а как это понимаю и чувствую я сама. Для этого опытного загонщика малолетняя девчонка — лишь еще одна жертва.

Но я, собравшись с силами, все-таки выравниваюсь, стараясь не обращать внимания на то, что он тоже не пасует — и теперь мы буквально приклеены друг к другу, и мое тело, в отличие от головы, слишком остро реагирует на неприкрытую сексуальность момента.

— То есть, вот так это работает, да? — Я завожу руки за спину, до отрезвляющей боли впиваюсь ногтями в мягкую кожу ладоней.

— Что? — не понимает он.

И мне становится немного легче. Кто-то здесь, хоть опытный и наглый, но тоже попался в ловушку типичного вопроса. Он обескуражил меня напором и нарочитой самцовостью, а я, хоть и соплячка и не могу тягаться со зверем совсем не моей весовой категории, могу обескуражить его разрывом шаблона.

— Ну вот этот напор, наглость. — От неприятия ситуации сводит зубы, но я все равно улыбаюсь, как отличница, для которой не происходит ничего необычного. Просто еще одна ситуация из учебника, который она выучила назубок. — Обычно достаточно поиграть мышцами, порычать, сбрызнуть тестостероном — и женщины теряют голову?

Денис молчит.

Он злится: взгляд становится абсолютно черным, как будто у него внезапно случилась аномалия зрачка — и он вот-вот расширится до размеров всей радужки.

— Не говори, что ты тоже этого не чувствуешь, — говорит Денис, и краем глаза замечаю, как он то и дело порывается вынуть руки из карманов.

Зачем? Придушить меня? Показать наглой соплячке, что такими предложениями не разбрасываются?

На долю секунды, которая оглушает меня, словно взрыв, я «вижу», как он освобождает руки, как обнимает до хруста костей, до боли. Как мы сливаемся в чем-то совершенно неприличном и порочном, как взглядами и дыханием жалим друг друга, не решаясь сделать первый — и последний шаг.

И, словно привлеченный моими мыслями, Денис в самом деле протягивает руку, чтобы притронуться к моему лицу.

Помутнение быстро проходит, потому что я вижу обручальное кольцо у него на пальце и вспоминаю, что у этого мужчины есть жена. Все. Точка. Табу в добавок к очевидному: я увлечена другим человеком. Более достойным хотя бы потому, что он не считает меня пустоголовой дурой, которую можно стреножить парочкой стандартных приемов.

— Я чувствую, что без ума от Саши, — тоже похолодевшим голосом отвечаю я.

— Чушь, — отмахивается Денис.

— Отойдите, пожалуйста, — тоже делаю вид, что не слышу его последней реплики. — Мне неприятна ваша компания. Мне не льстит ваше внимание, мне не интересны комплименты от женатого мужчины и мне не хочется быть следующей цифрой в вашем трофейном чек-листе. А если вы не оставите меня в покое, я буду вынуждена сказать об этом отцу. И тогда ваша жизнь очень сильно усложнится.

Денис делает такое лицо, будто я одна из тех моделей мейк-апа, которые после смывки макияжа становятся похожи на Бабу Ягу. И как будто весь этот процесс произошел только что. Я больше не предмет желания. Я маленькая ябеда-корябеда, которая только что спряталась за папочкину спину от мальчишки, который дергал за косички.

Ну и что?

Главное, что Денис освобождает дорогу, а когда я прохожу слишком близко и вот-вот задену его плечом, резко отводит руку, как будто брезгует.

Мне до сих пор кажется, что он, как «истинный самец», оставит за собой последнее слово, не отпустит меня без порции гадостей. Но это издержки общения со сверстниками, потому что для мужчины его возраста такое поведение было бы тревожным звоночком. Никто не говорит мне в спину, что я пожалею, что «не очень-то и хотелось» и что это была просто проверка верности его брату.

В полной тишине я возвращаюсь в зал.

И дрожащей рукой беру шампанское, которое выпиваю жадными глотками, надеясь, что это потушит пожар внутри.