10

— Мама! — услышала я громкий вскрик Сони, едва Демьян с негромким хлопком закрыл за нами входную дверь.

Не помню, как присела, как обхватила подбежавшую ко мне дочь, как прижала её к себе. Очнулась только, почувствовав прикосновение её мягких губ к щеке, её крохотные пальчики у себя на шее, на затылке.

— Девочка моя, — прошептала, не сумев скрыть дрожь в голосе, — милая моя… Солнышко моё, — поцеловала в макушку, в волосы, в висок.

Понимая, что могу напугать её, старалась держать себя в руках, но охватившие меня чувства были настолько сильными, что контролировать их я почти не могла. Так и стояла на коленях посреди коридора, прижимая прильнувшую ко мне всем тельцем Соню. Аромат шампуня, исходящий от её мягких волос, сладкий запах детства, успокаивали меня, даря долгожданное умиротворение, ощущение реальности.

— Почему ты так долго, мам? — наконец зашевелилась Соня у меня в руках. Пришлось расслабить объятья, хотя выпустить её я всё ещё была не в состоянии.

— Так получилось, детка, — держа её ручку в своей, ответила я и шмыгнула носом, пытаясь не разреветься от той нежности, что томилась в сердце. Никогда мы не расставались так надолго, никогда я так не боялась за неё.

Угрозы Эдуарда, желание органов опеки отобрать её, незнание, что будет со мной дальше: всё это не отпустило меня, но стало бледнее.

— Что это? — дочь протянула руку и аккуратно коснулась ссадины в уголке моего рта.

Глядя в её распахнутые, чистые глаза, я покачала головой и, перехватив ладошку, поднесла к губам.

Поцеловала каждый пальчик, маленький кулачок.

— Ничего, — шепнула. — Ничего. Как ты? Скажи мне. Как у тебя дела?

— Хорошо, — она обернулась.

Только сейчас я увидела стоящую поодаль женщину и сразу поняла, что это остававшаяся с ней во время отсутствия Демьяна няня.

Без стеснения и утайки я рассматривала её, отмечая каждую деталь, каждую мелочь. На вид ей было немного за пятьдесят. Среднего роста, с крупными чертами лица и широкими ладонями, на первый взгляд она вызывала довольно приятное впечатление. Я снова посмотрела на дочь.

— Уверена? — спросила и всё же разжала руки, но продолжала прикасаться к ней, словно она могла исчезнуть, не делай я этого.

Соня по-взрослому кивнула. Я погладила её по боку, по бедру, чуть заметно улыбнулась и уже хотела подняться, но она порывисто заключила меня в кольцо рук.

— Только ты так надолго больше не уезжай, — громко зашептала она, тыкаясь мне в шею. — Дядя Демьян пообещал, что привезёт тебя. А тебя всё не было и не было…

Она ещё что-то говорила, но я почти не слышала слов. Зажмурившись, просто наслаждалась журчанием её голоса, её теплом, а когда вновь открыла глаза, наткнулась на взгляд уже успевшего снять пальто Демьяна. Няни в коридоре уже не было — должно быть, она ушла в комнату. Понимая, что должна поблагодарить её за то, что позаботилась о Соне, я не хотела делать этого. Меня охватило какое-то иррациональное, совершенно неуместное чувство ревности, желание никогда не разжимать рук. Сонька снова зашевелилась, и на этот раз, отпустив, я всё же поднялась.

Стоя друг напротив друга на расстоянии нескольких метров, мы с Демьяном молчали до тех пор, пока в нашем взрослом молчании не раздалось детское и совершенное серьёзное:

— Спасибо. — Соня подошла к Терентьеву и повторила: — Спасибо, что привёз мою маму.

— Я же обещал, — кивнул он, переведя взгляд на неё. — Запомни, Софья, я всегда выполняю свои обещания.

Он было снова посмотрел на меня, но я отвернулась. Резко, не желая играть в эти переглядки, не желая думать, не желая той мимолётной благодарности, что вспыхнула внутри огоньком. Не из-за Соньки он всё это затеял и не из-за данного ей обещания, а потому, что так захотел. Захотел, чтобы я принадлежала ему, чтобы была возле него. Вот и всё.

— Через десять минут жду вас обеих на кухне, — донёсся до меня сдержанный голос Демьяна. — Будем ужинать.

Услышав громкий, булькающий звук, я вздрогнула от неожиданности и тут же шикнула на дочь:

— Соня!

Перестав пускать пузыри в стакан с морсом, та виновато посмотрела на меня, я же только покачала головой. Всё прошедшее до ужина время дочь не отходила от меня ни на шаг, будто бы тоже боялась, что я вдруг исчезну. Переговорить с няней мне не удалось — Демьян отпустил её прежде, чем я успела переодеться. Признаться честно, в какой-то мере я была даже рада этому. Не сегодня. Не сейчас.

— Можно я не буду это есть? — пододвинув рыбную палочку к самому краю тарелки, пробурчала Соня. Несколько горошин, шедших к гарниру, упали на стол, но отчитывать дочь за это я не стала.

За всё время ужина мы с Демьяном не сказали друг другу ни слова. Единственное, о чём я хотела спросить его — о похоронах мамы. Несколько дней назад Альберт сказал мне, что всё в порядке, однако в подробности не вдавался. Да и вряд ли тогда я была способна воспринимать их. Сейчас же было самое время, однако заводить подобные разговоры при Соне я не хотела.

— Рыбка вкусная, — попыталась настоять я, но дочь насупилась, и я, не желая спорить, забрала рыбу у неё с тарелки. — Не хочешь, как хочешь, — сказала, отламывая кусочек, хотя на самом деле есть совсем не хотела.

— Тебе не нравится, как готовит Марианна? — подал голос Демьян, обращаясь к Соньке. Слышать их разговор мне было тем более странно, что к такому я не привыкла. Эдуард говорил с дочерью только тогда, когда она задавала вопросы и никогда не делал это первым. Эдуард…

Стоило мне подумать о нём, еда и вовсе потеряла вкус, ватой застряв в горле. Запах крови, запах его одеколона… Я словно снова очутилась в той комнате, сделала вдох там, возле распростёртого на полу тела.

— Мама готовит лучше, — категорично заявила Сонька. — А Марианна… — вздохнула, страдальчески глянула на остатки смешанного с рисом горошка и отложила вилку. — Не умеет она готовить, — сокрушённо закончила и, взяв стакан, с шумом втянула через трубочку остатки морса.

Несмотря ни на что, слова её заставили меня улыбнуться. Стоило мне сделать это, я почувствовала на себе взгляд Демьяна и повернулась к нему.

— Не сомневаюсь в этом, — проговорил он, глядя не на Соню, а на меня.

На руках у меня выступили мурашки. В темноте его зрачков таилось что-то незнакомое мне. Мягкое и в то же время пугающее. Это что-то будто манило, тогда как все инстинкты кричали о том, что я должна бежать.

— Ещё вина? — спросил он, наполняя свой бокал. Неожиданно я обратила внимание, что на пересекающую ребро его ладони царапину возле самого запястья и уже посветлевший кровоподтёк. Должно быть, царапине этой было уже несколько дней. Странно, что я не заметила её раньше.

— Нет, спасибо, — ответила я резче, чем хотела и обратилась к Соне: — Ты поела?

Дочь кивнула, но вставать из-за стола не торопилась, хотя я чувствовала, что ей хочется сделать это. И всё-таки детская неусидчивость взяла своё. Поколебавшись ещё с полминуты, Сонька попросила разрешения пойти к себе.

Стоило ей скрыться в глубине просторного коридора, я спросила:

— Как прошли похороны мамы?

Слова, прозвучавшие вслух, резанули по живому. Похороны мамы… Я вдруг вспомнила, как ещё совсем маленькая обнимала её. Запах маминых духов, прикосновение рук…

Бокал оказался в моих пальцах прежде, чем я успела осознать это. Сделала ещё один глоток вина, и оно, терпкое, осталось на языке привкусом сказанных и услышанных обидных слов, горечью непонимания и осознанием безвозвратно ушедшего времени. Соня… Всё сделаю, чтобы с нами не случилось ничего подобного. Всё, что могу и даже больше.

— Не сегодня, — отрезал Демьян, глянув на меня только мельком.

В груди полыхнул гнев, но прежде, чем он успел вырваться наружу, Демьян посмотрел на меня уже пристально и повторил:

— Не сегодня. Сами похороны прошли нормально, без шума. Если ты имеешь в виду это. Об остальном поговорим позже.

— Когда позже?

— Позже, — с нажимом повторил он.

Я шумно вдохнула и медленно цедя, глоток за глотком допила вино. Демьян был угрюмым, меж его бровей виднелась крохотная складочка. Медленно доев, он взял свою тарелку и отнёс в раковину. Ударившись о металл, она звякнула, раздался звон столовых приборов. Демьян выругался сквозь зубы. Его мобильный, лежащий на столе, беззвучно завибрировал, но он даже не посмотрел на него.

— Я буду спать с Соней, — сказала я, встав из-за стола.

Терентьев тут же резанул меня взглядом. Жёстким, тяжёлым, тёмным. Пугающая темнота, манящая опасностью мягкость. Мне стало не по себе. Вдруг появилось предчувствие, что то, что я сейчас услышу, мне вовсе не понравится. И действительно.

— Нет, — тихо, глядя мне в глаза.

— Я тебя не спрашиваю, — вспыхнула я. — Я ставлю тебя в известность, что я буду спать с Соней.

— Нет, — повторил он.

— Я буду спать в спальне своей дочери, — уже не скрывая гнева. Встала и подошла к нему. — Ты мне никто. Ты Соне никто. Ты…

— Я твой муж, — выговорил он, пресекая мои дальнейшие слова. — И отец Сони.

— Что? — голос у меня мгновенно осип. Демьян смотрел мне в глаза, и по взгляду его я понимала — он не шутит. — Ты…

— В нашем брачном договоре это прописано, Дарина. — Пальцы его сомкнулись на моём локте, руку обожгло сквозь кофту. — Документы на удочерение готовы и подписаны.

— Я ничего не подписывала! — слабо понимая, что происходит, возразила я. — Не подписывала. Не подписывала…

Но вместо того, чтобы мне ответить, он молча вышел в коридор. Не отдавая себе отчёта, что делаю, я бросилась следом. Нагнала Демьяна уже когда он подходил к спальне и, разъярённая, схватила за руку. И тут же отпустила, стоило ему посмотреть на меня. Отступила на шаг и неверяще покачала головой.

— Я ничего не подписывала, — повторила уже не так уверенно, ощущая, как стучит в висках кровь, как разрывается голова, как меня начинает мутить.

Всё так же молча Терентьев взял со столика чёрную папку и вынул несколько листов. Папка… Я смотрела на неё, с ужасом понимая, что уже видела её. В больнице. В больнице на следующий день после того, как согласилась выйти за Демьяна замуж. Тогда Альберт принёс какие-то бумаги, сказал, что я должна подписать их, что без этого с точки ничего не сдвинется. И ещё что-то… Что именно? Как ни пыталась я вспомнить, ничего не выходило. Я помнила приснившийся мне накануне кошмар, помнила, как утром, стоя под душем, тёрла себя мочалкой, как пыталась отмыть с рук невидимую кровь. Вот и всё, что я помнила.

Альберт сказал, что я должна подписать бумаги. Должна. А я… Читать не было сил: из-за сотрясения строчки ломались, рассыпались перед глазами.

Я помнила ручку, зажатую между пальцев, помнила, как появилась моя почти детская подпись на одном листе, на другом…

Почти не дыша, я взяла протянутые Демьяном листы. Быстро, перескакивая со строки на строку, читала текст, сосредоточиться на котором всё ещё было трудно. Нервно комкая, перелистнула страницу и вскинула голову.

— Ненавижу тебя, — просипела я, не чувствуя, как выпустила бумаги из пальцев.

Шурша, они упали на ковёр к моим ногам, я же, как пьяная, пошла в детскую. У меня новый муж, у моей дочери — новый отец… Виски ныли всё сильнее и сильнее, хотелось закричать, чтобы облегчить эту боль.

— Дарина, — услышала я донёсшийся мне вслед голос Демьяна.

По инерции сделала ещё пару шагов и всё-таки остановилась. Обернулась в пол-оборота, чувствуя его прикованный ко мне тяжёлый взгляд.

— Всё официально, — проговорил он так, что я не усомнилась в этом.

Сжала руку в кулак так, что ногти впились в кожу и, ничего не сказав, снова пошла вперёд по кажущемуся бесконечным коридору огромной квартиры элитного жилого комплекса, расположенного в престижном районе Северной столицы. Элитная квартира, престижный район… и я, неудавшаяся Золушка, вполне возможно сменившая одну чёрную сказку о Синей бороде на другую.

Как оказалась в детской, я не помнила. Очнулась только на полу рядом с протягивающей мне что-то Соней. Безотчётно взяла у неё игрушку и поняла, что это маленький серый медвежонок Тедди, сжимающий в руках сиреневую фиалку.

— Красивый, — выдавила я, касаясь плюшевой шёрстки.

Зажала мишку между ладоней и уставилась на дочь, не в силах сказать больше ни слова. Соня будто почувствовала моё настроение и затихла. Подвинулась ко мне вплотную, прижалась к бедру и стала возиться с куклой, привезённой ей Демьяном совсем недавно и так давно, как будто где-то в прошлой жизни.

Брачный договор, бумаги…

«Я ничего не подписывала», — эхом звучали в голове мои же собственные слова, сказанные там, на кухне. Не подписывала. Не подписывала…

— Ты мой маленький котёнок, — прошептала я, гладя Соньку по голове, перебирая её волосы. Голос мой звучал тихо, почти беззвучно, но я знала — дочь слышит меня. — Моя малышка. Я тебя очень люблю, Соня. — Склонилась и дотронулась губами до её затылка. — Больше жизни люблю и всегда буду любить. И ты… Ты всегда можешь рассказать мне о чём захочешь, слышишь? — чувствуя, как горло снова сжимает слезами, прошептала я. — Всегда. И я всегда пойму. Постараюсь понять, — на последнем слове голос окончательно задрожал, и Сонька, оставив куклу, забралась ко мне на колени.

Я обняла её одной рукой, второй всё так же сжимая медвежонка. Знала, что сейчас она до конца не поймёт меня, но ничего. Я обязательно скажу ей это позже — через год, через два, через пять и потом. Потом, когда она станет взрослой — тоже.

Что было бы, если бы когда-то моя мама сказала мне это?! Что? Может быть, сейчас мы сидели бы в нашей маленькой квартирке. Она была бы жива, а я… Я прижималась бы к ней точно так же, как моя Соня прижималась сейчас ко мне. Большая маленькая дочь… Я была бы просто дочерью.

— Я тебя люблю, мамочка, — тихо отозвалась Соня и вытерла ладошкой покатившуюся по моей щеке слезу. — Ты только не плачь, мамочка. Ты скажи дяде Демьяну, что случилось. Он всё умеет. Он тебя мне привёз…

— Да, малышка, — шмыгнула я носом. — Скажу. Обязательно скажу.

Шумно вздохнула и, открыв глаза, уставилась в противоположную стену наскоро переделанной под детскую комнаты. Светлые обои, бледно-розовые с серебристым узором шторы, большие мягкие игрушки и висящий на стене в лаконичной серебристой раме большой постер. Винни-Пух, Пятачок, Тигра и братец Кролик…

Вечер сменила ночь. Укутанная в мягкое карамельно-розовое одеяльце Соня давно спала, а я так и сидела возле её постели. Сжимающий в лапках фиалку мишка сидел на прикроватной тумбочке, блик от лампы поблёскивал на скрывающем цветастый постер стекле.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Проникший в детскую луч света заставил меня поднять голову.

— Идём спать, — выговорил Демьян и тут же ушёл, оставив дверь приоткрытой.

С минуту я так и сидела, глядя на образовавшуюся щель. Уже давно принявшая душ и переодевшаяся, я понимала, что действительно пора ложиться, но заставить себя пойти к Демьяну…

— Спокойной ночи, — шепнула я спящей Соне и дотронулась до одеяльца.

Погасила свет и вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Квартира была погружена в тишину, приглушённый свет, оставленный в коридоре, после едва разбавленной темноты детской казался ярким.

Босая, я прошла по мягкому ковру к спальне и, не останавливаясь, зашла внутрь.

— И что дальше? — решительно спросила я, посмотрев на стоящего у постели Демьяна.

Покрывало было уже убрано, в комнате витал приятный запах: чуть заметный, свежий, мужской. Его запах. Запах ожидания и ещё… отчуждения.

— Смотря, что ты имеешь в виду, — он лениво, не сводя с меня пугающего темнотой взгляда, приблизился на несколько шагов. Осмотрел, задержавшись на круглом вороте пижамы, на маленьком нашитом сердечке, украшающим карман.

Мне захотелось спрятать руки, отступить. Сколько бы я ни уверяла себя, что могу держаться рядом с ним, противостоять ему, делать это мне было сложно. Слишком сложно, особенно сейчас, когда я не чувствовала никакой опоры, никакой уверенности. Когда была лишена абсолютно всего, даже единоличного права на собственную дочь.

Стоило мне подумать об этом, пол под ногами начинал крениться, как и моя собственная реальность.

Подойдя ещё ближе, Демьян твёрдо положил руку мне на бедро и, глядя в глаза, погладил. Ещё ближе, так, что я почувствовала его возбуждение: ещё не настолько сильное, но достаточное, чтобы у меня не осталось сомнений в том, чего он хочет.

Ладонь его оказалась на моих ягодицах, через секунду — на пояснице, под пижамной кофтой. Я почувствовала исходящий от него слабый запах дорогого алкоголя — не вина, чего-то более крепкого. Второй рукой он обхватил меня сзади за шею и потихоньку сдавил. Глаза дьявольски блеснули, дыхание обожгло мои губы.

— Ты — моя жена, — проговорил он очень тихо напряжённо, почти не размыкая губ. Двумя пальцами провёл вдоль шейных позвонков.

По спине пробежали мурашки. От чего именно? От звука ли его голоса, от прожигающего меня взгляда, от прикосновения — я не знала. Страх, как и раньше, смешивался с гневом.

— Ты — моя жена, — прорычал Демьян, и верхняя губа его дёрнулась, как у зверя, готового вот-вот броситься на свою жертву.

Стремительно он прижал меня к себе, обхватил затылок. Обнажённый по пояс, он был горячим, грудь его твёрдой. Я почувствовала вкус алкоголя на своих губах, вкус его поцелуя, его несдержанные попытки проникнуть языком мне в рот. Упёрлась в него ладонью и толкнула.

— Это тоже прописано в нашем брачном договоре? — меня трясло. Я чувствовала, что возбуждение его стало сильнее.

Из нутра его снова вырвалось рычание, не выпуская, он схватил меня за волосы и укусил за губу. Подтолкнул к стене, вжал в неё, намотал волосы на ладонь. Болезненно застонав, я попыталась высвободиться, но он буквально втиснулся в меня, распластал.

— Ты моя жена, чёрт тебя дери, Дарина! — рявкнул. — Мне не нужен брачный договор, чтобы взять тебя, — шумно дыша, продолжая удерживать меня. — Хочешь ты того или нет.

— Так бери, — процедила я в ответ.

Он сощурился, черты его лица стали как никогда жёсткими, радужка глаз слилась с чернотой зрачков.

— Нет, мне это не нужно, — отпустив, он опёрся ладонью о стену. Глядя на меня, очень тихо, зло повторил: — Не нужно. Не сравнивай меня со своим бывшем мужем. Никогда, — убрал руку. — Запомни, Дарина — никогда.

Резко отступив, он вышел из комнаты, оставив меня так и стоять, прижавшись к стене спиной.

Шумно выдохнув, я прикрыла глаза и тут же услышала раздавшийся в глубине квартиры стук межкомнатной двери. Ноги не держали меня. Ладонь скользнула по стене вниз, вслед за ней я сама. Опустилась на пол и, уткнувшись лбом в колени, проглотила горький ком. Никогда… Да, он не мой бывший муж. Не бывший. Он — настоящее.