12

Отбежав вперёд на несколько метров, Соня нетерпеливо оглянулась на меня.

— Спасибо, — поспешно поблагодарила я воспитательницу, аккуратно держа полученный от неё только что рисунок дочери.

— Не оставляйте это просто так, — улыбнулась она и плотнее укуталась в пуховик.

К вечеру похолодало, от ветра кончик носа у неё покраснел, но говорила она без усталости и раздражения. Всегда доброжелательная и внимательная, она и сейчас проявляла живое участие, хотя знала Соню всего-ничего.

— У вашей дочери талант, Дарина.

— Да…

Я даже немного смутилась. Наша прошлая воспитательница из частного детского сада пару раз говорила мне о том, что Соня для своего возраста достаточно хорошо рисует, но никогда не уделяла этому такого внимания. Поначалу я вставляла принесённые ею из сада картинки в рамочки, но Эдуарду это не нравилось, и мне пришлось снять их.

Калитка открылась, и на территорию зашла ещё одна мамочка. Попрощавшись с воспитательницей, я взяла дочь за руку. Маленькая ладошка тут же потонула в моей, и я сжала пальчики, спрятанные в перчатку.

— Тебе нравится рисовать? — будто невзначай спросила я, когда мы шли по дорожке.

Соня как будто задумалась. Я заметила, как она хмурит крошечные бровки, почувствовала, как шевельнулись её пальчики.

— Нравится, — наконец ответила она и сама потянулась к ручке калитки, чтобы помочь мне открыть её.

Когда-то я тоже любила рисовать, но со временем это забылось, потерялось. Какое там рисование в нашей никудышной школе, где порой и учителей по основным предметам не было по несколько месяцев? Вдруг мне вспомнилось, что, когда я училась в пятом или шестом классе, у нас открыли Изостудию, и я, совсем ещё девчушка, с восторгом рассказывала об этом маме.

— Ты бы лучше читала больше, — ответила тогда она строго. — У тебя с биологией проблемы, про математику я даже говорить не хочу. Садись делать уроки.

Изостудию закрыли буквально через месяц, но на несколько занятий сходить я всё-таки успела, даже несмотря на то, что мама не одобряла этого. Работавшая в той самой школе учителем географии, она знала всё о моих достижениях и промашках. Как бы много она мне ни дала, как бы тяжело ей ни было одной поднимать меня, порой это было невыносимо. Постоянный контроль, маленький посёлок, однокомнатная квартира, где всё, что было у меня личного: кровать и тумбочка, отгороженные ширмой.

Не успели мы выйти за территорию сада, я увидела Демьяна. Стоя возле машины, он говорил с кем-то по телефону и смотрел на нас. Я замедлила шаг. Не знала, стоит ли подходить к нему, стоит ли разговаривать с ним и садиться в его машину.

Ветер, холодный, злой, швырнул под ноги шуршащие листья, клубящееся тяжёлыми набухшими тучами небо висело так низко, что казалось, вот-вот обрушится. Закончив разговор, Демьян убрал телефон и пошёл нам навстречу.

Соня сильнее сжала мою руку, и я, мельком глянув на неё, ободряюще улыбнулась.

— Кто это? — спросила она громким шёпотом.

Гости у нас с Эдуардом бывали крайне редко. Тем более, мужчины. Не знаю, были ли у мужа друзья — мне он об этом не рассказывал, а сама я не спрашивала. Пару раз он приходил с «нужными людьми», но делалось это скорее для того, чтобы невзначай показать, насколько хорошо устроена наша семья. В эти моменты я выступала в роли милой гостеприимной хозяйки, подающей чай, но дела до меня никому не было, до Сони и подавно. И если привыкшая к воспитателям, к Светке, с женщинами она вела себя более или менее свободно, при мужчинах становилась совсем стеснительной.

— Знакомый, — ответила я.

Другого ответа у меня не было. Друг? Мужчина, волнующий меня, не дающий мне возможности опомниться? Кто?! Начальник Эдуарда, под которого тот заставил меня лечь? Мужчина, с которым я впервые за свою жизнь получила удовольствие от секса?

— Добрый вечер, — подойдя, обратился Демьян не ко мне — к моей дочери. Причём на лице его не было даже намёка на улыбку, а голос был серьёзным. — Ты Софья, верно?

Соня напряглась. Несколько секунд она внимательно разглядывала Терентьева и только после медленно кивнула.

— Меня зовут Демьян, — он тоже рассматривал её. Не так, как когда-то меня — совсем иначе, но столь же пристально.

Ветер погнал листья по земле. Один — золотисто-рыжий, кленовый, ударился о ботинок Терентьева и закружился дальше. Демьян глянул вдаль, после на меня.

— Пойдём в машину. Боюсь, без дождя не обойдётся.

— У меня есть зонт, — я не спешила.

Мы стояли, глядя друг на друга: он — уверенно, зная, что в конечном итоге всё будет так, как скажет он, я — пытаясь понять, готова ли я хотя бы мельком позволить ему коснуться жизни собственного ребёнка. Чувствовала пальчики Сони, её тепло, мягкую шерсть её пушистой перчатки и не находила ответа.

— Пойдём в машину, — он снял с моего плеча сумку и пошёл к Лексусу.

Я судорожно выдохнула и последовала за ним.

— Мам, — стоило нам отъехать на пару сотен метров, Соня заёрзала.

Я рассматривала рисунок: большой кот, свернувшийся на подоконнике. Детский рисунок, но, Боже… Как же права была воспитательница. Незримые штрихи, что уловила моя дочь, будто вдыхали в него жизнь. И ведь когда-то я тоже могла…

— Что, солнышко?

— Я есть хочу, — помедлив, смущённо призналась Соня всё так же шёпотом.

Альбомный лист выскользнул из моих пальцев, и я, обернувшись, увидела его в руках Демьяна.

— И кто в этом виноват? — в машине было тепло, я сняла с Сони шапочку. — Почему ты не стала ужинать? Мария Сергеевна сказала, что ты вообще ни к чему не притронулась.

— Там были макароны, — едва не скривившись, выпалила Сонька. — Серые и слипшиеся, а не такие, как у тебя. Я попробовала! Но они такие… — дочь поморщилась, мне же оставалось только покачать головой.

Коснувшись мягких волос, я погладила её по голове. И как объяснить ей, что наша жизнь уже не будет такой, как раньше? Может быть, дорогие итальянские макароны позволить мы себе и сможем, но вот остальное…

— Ты любишь блинчики? — неожиданно спросил Демьян, вновь обращаясь не ко мне, а к Соньке. — Или, может быть, сырники?

Дочь смущённо замялась. Вскинула голову и уставилась на меня широко раскрытыми глазами. Я же посмотрела на Демьяна с предупреждением. Не знаю, что я испытывала в этот момент. Не страх и не гнев, скорее… Настороженность. Приоткрыв рот, я хотела было сказать, что мы поужинаем дома, что нам ничего не нужно, но опять… опять, чёрт подери, встретилась с ним взглядом. И теперь дело было даже не в том, что он пытался подавить меня. Нет.

— Ты же не против, если мы поужинаем втроём? — спросил Демьян и протянул мне нарисованного кота. — Твоя дочь великолепно рисует. На твоём месте я бы повесил этот рисунок в рамку.

Я приоткрыла губы, дыхание так и застряло где-то внутри.

— Так что насчёт ужина? — он посмотрел на меня, потом на Соню.

— Я… — я всё-таки заставила себя выдохнуть. — Я не против.

— И я, — неожиданно подала голос Соня. — Я сырники люблю. С клубникой и сметаной.

— Соня! — Выхватив из стоящей на краю подставки ярко-жёлтую салфетку, я принялась вытирать вымазанные вареньем пальцы дочери. — Ты с ума сошла?

В кафе, куда привёл нас Демьян, готовили очень вкусно. Принесённый мне греческий салат оказался выше всяких похвал, да и Соня ела с удовольствием. Забывшись, я не сразу заметила, что она, закончив с сырниками, принялась собирать с тарелки остатки варенья, и ладно бы лежащей рядом ложкой — пальцем!

— Разве так можно?

Я вытащила из сумки влажные салфетки и начисто вытерла её ладошки. Чувствовала, что Демьян смотрит на нас и едва не горела со стыда.

Стоило мне выпустить её руку, она потянулась к чашке с какао и сделала несколько больших глотков.

— Можно я пойду? — голосок её звучал тоненько.

Она посмотрела в сторону детской игровой зоны, находящейся в нескольких метрах от нас, потом снова на меня. Ругать её не было ни сил, ни желания. Смена детского сада, побег Эдуарда, переезд к Светке… За последнее время обе мы пережили очень много. И пусть она, в силу возраста, легче принимала перемены, я понимала, ей тоже трудно.

— В следующий раз пользуйся, пожалуйста, ложкой, — как можно строже попросила я. — Договорились?

Соня заёрзала на стуле. Опять посмотрела на детский городок, и я, сдавшись, отпустила её. Не прошло и минуты, как она, юркнув за дверку, уже взбиралась на маленькую горку.

— Извини, — обратилась я к Демьяну. — Обычно она так себя не ведёт.

— Она ведёт себя, как и положено вести себя пятилетнему ребёнку, — ответил Демьян, глядя на меня. — Вряд ли стоит её за это упрекать.

Всё то время, что мы находились рядом, я чувствовала неловкость. Воспоминания о вчерашнем вечере и о том, что случилось между нами раньше, заставляли нервничать, не давали покоя, и теперь, стоило нам остаться наедине, неловкость усилилась.

— Не пытайся подобраться ко мне через дочь, — переборов себя, ответила я ему прямым взглядом.

— Разве я пытаюсь?

— А что ты сейчас делаешь? — от его взгляда мне было не по себе.

Я чувствовала, как меня охватывает волнение, как кровь становится теплее, быстрее бежит по венам, как внутри просыпается что-то, что будить получалось только у этого мужчины. Но Соня… Она была моим самым слабым, самым уязвимым местом и при этом она же делала меня сильной. Она была моим стержнем, моим огоньком, заставляющим держаться даже тогда, когда было совсем плохо, ведущей меня за собой путеводной звездой.

— Сейчас мы ужинаем, Дарина, — спокойно проговорил он и, заметив официанта, кивком попросил подойти его. Опять посмотрел на меня. — Софья хотела есть, разве не так? Здесь прекрасное детское меню, к тому же есть место для игр, чтобы она могла хорошо провести время, пока мы ужинаем. — Подошедший официант остановился возле столика, и Демьян, едва посмотрев на него, проговорил: — Двойной чёрный кофе со сливками и домашний глинтвейн для моей спутницы. Ещё, пожалуйста, безе от шеф-повара.

— Я не буду пить, — стоило официанту отойти, воспротивилась я.

— Тебе нужно расслабиться, Дарина. Ты слишком напряжена. — Протянув руку, он неожиданно накрыл ею мою, лежащую на краю стола, и я вздрогнула.

Демьян погладил по тыльной стороне ладони пальцами. Сердце моё встревожено забилось, тепло, что я чувствовала, устремилось вниз живота, к бёдрам, поднялось к груди.

Он держал меня взглядом, касался моей руки, а мне казалось, что он без стеснения раздевает меня, что дотрагивается так, будто я принадлежу ему, будто он имеет на меня право.

— О чём я и говорю, — погладив в последний раз, убрал руку, и я наконец смогла выдохнуть. — Твоей дочери здесь понравилось. — Он обернулся к городку. Я как-то само собой проследила за его взглядом.

Соня играла с другой девочкой примерно одного с ней возраста. Внезапно до нас донёсся её звонкий смех, и я увидела, как дочь улыбается. Вторая девочка тоже засмеялась, и они, обгоняя друг друга, побежали к детскому лабиринту.

Неожиданно к горлу подкатил ком, уголки глаз защипало. Как же просто подарить ей немного счастья. Дурацкие сырники с клубничным вареньем, большая чашка какао с нарисованным на ней Винни-пухом, детская горка…

— Об Эдуарде ничего не слышно? — от греха подальше я убрала руку со стола. Вопрос прозвучал глухо, но я надеялась, что Демьян не заметил предательской дрожи.

— Пока нет, — ответил он чуть резче, чем говорил прежде. — Но это дело времени.

— Понятно, — выдохнула я и замолчала, ибо сказать было нечего.

— Пока мне известно только, что он вылетел из страны. Таиланд.

Я поджала губы. На это сказать мне тоже было нечего. Таиланд… Солнце, океан, мелкий песок. Нам же он не оставил ничего. Ничего, что могло помочь продержаться хотя бы пару месяцев.

Неожиданно я подумала, что было бы, если бы Терентьев решил потребовать украденные им деньги с меня. После того, как я пришла к нему тем вечером, когда Эдик сбежал, это было бы не удивительно. Хотя… Денег у меня всё равно нет и никогда не было, и Демьян это, скорее всего, знал.

— А дальше что? — я снова положила ладонь на край стола. Поняла это, только когда пальцы мои коснулись скатерти, но убирать руку не стала. — Ты обратился в полицию?

Около нашего столика вновь появился официант. На столике перед нами появилась вазочка, доверху наполненная крохотными, присыпанными орешками безе.

— Ваш кофе, — обратился он к Демьяну, а после ко мне: — Домашний глинтвейн. Приятного вечера.

Демьян отпил кофе. Вопрос мой так и остался без ответа. Я хотела спросить снова, но после небольшой паузы он заговорил:

— Нет. — Его пристальный взгляд вновь заставил меня задержать дыхание. Запах крепкого кофе смешивался с пряным ароматом глинтвейна. Корица, апельсин, кориандр… — У меня свои методы, Дарина.

Взяв одно безе, он надавил на него пальцами. Взбитый белок хрустнул, Демьян же продолжал смотреть на меня. Сделал глоток кофе, положил раздавленное безе в рот и, взяв ещё одно, подал мне.

— Свои методы?

Я и не заметила, как сделала глоток глинтвейна. От его слов руки мои покрылись мурашками. Вино согрело горло, теплом растеклось по телу. Боже! Кто он? Что я вообще знаю о нём?

Я взяла протянутое мне безе. Невесомое, точно такое же, как только что хрустнуло в его руках. Может ли он так же легко сломать человека? Его жизнь? Может, конечно же может. Станет ли? Вот на этот вопрос ответа у меня не было, и я понятия не имела, хочу ли знать. Хочу ли вообще знать что-либо об этом мужчине.

— Да, — взяв чашку в руки, Терентьев откинулся на спинку стула. — Дарина, я привык доверять людям, с которыми имею дело. У каждого человека есть свои принципы, — он сделал небольшой глоток кофе и поставил чашку на стол. Я тоже отпила глинтвейн. — По крайней мере, должны быть. Человек без принципов — тварь, способная на что угодно. У меня есть принципы, Дарина. Как я уже сказал — я привык доверять людям, которые находятся рядом. Но если кто-то предаёт моё доверие…

Он замолчал. Я же посмотрела на безе в своих пальцах и медленно надавила. Взбитый белок хрустнул, и я, глядя на Демьяна, положила пирожное в рот. Почувствовала нежный вкус, по языку растеклась приятная сладость, смешавшаяся с терпкостью глинтвейна. Демьян, ничего не сказав, взял ещё одно безе и протянул мне. Я послушно взяла его. Глинтвейн был вкусным, и я, перестав корить себя, сделала большой глоток. Немного помолчала, а после негромко проговорила, покрутив безе в пальцах.

— Я не знала, что он уедет. В тот вечер… — говорить было сложно. Я вообще не собиралась заговаривать об этом, но сейчас чувствовала, что должна сделать это. Хотя бы потому, что, пусть и неосознанно, сыграла в побеге Эдуарда значимую роль.

— Я знаю, — коротко сказал Демьян, когда я опять замолчала, не находя в себе сил продолжить. — Твой муж предал не только моё доверие. Тебя он тоже предал. Тебя и свою собственную дочь.

Последние слова прозвучали особенно жёстко, и почему-то именно это заставило меня поднять взгляд. Жёсткими были не только слова: каждая черта лица, чернота зрачков, то, что таилось в глубине его глаз: всё говорило о том, что Эдуард перешёл дорогу не тому человеку.

Я снова задумалась. Что же знаю о нём?

Несколько лет назад, устроившись в компанию Терентьева, Эдуард обмолвился о том, что тот сам с нуля построил своё дело. Некогда небольшая компания, занимающаяся производством средств для ухода за кожей на основе трав и масел, благодаря мёртвой хватке Терентьева, его чутью и работе, со временем превратилась в корпорацию, занимающую крупную нишу не только на российском рынке, но и экспортирующую продукцию в другие страны, в том числе Европу и Северную Америку. Подарочные сертификаты для сотрудников, медицинское обслуживание, билеты на детские представления для детей работников…

Однажды я случайно увидела электронное письмо. Оставив ноутбук включённым, Эдуард вышел из комнаты, а мне что-то понадобилось на его столе. Текст письма был коротким: мужу, как сотруднику, проработавшему в компании три года, предлагалась путёвка на Черноморское побережье. Путёвка для нас с Соней. Эдуард вернулся как раз в тот момент, когда я, закончив читать, подняла голову. Стоило мне встретиться с ним взглядом, я поняла — никакого побережья. Ни для меня, ни для Сони. И словно бы в подтверждение этого муж захлопнул крышку ноутбука.

— Ты никуда не поедешь, — только и выговорил он прежде, чем, схватив меня за руку, вышвырнуть из комнаты.

— Нам пора, Дарина, — Демьян посмотрел на часы. — Одевайся и зови Софью. У меня ещё много работы.

— Спасибо за ужин, — сказала я Демьяну, когда машина остановилась возле моего дома, и мы вышли на улицу.

— И за чашку! — влезла Соня.

— Пожалуйста, — ответил ей Демьян.

Соня сжала в руках ручки пакета, куда администратор кафе убрала ту самую чашку с Винни-пухом, из которой Сонька пила какао.

Вдоволь наигравшаяся, на обратном пути она притихла и прижалась ко мне маленьким сладким клубочком. Я же поглаживала её плечико и, чуть пьяная от глинтвейна, чувствовала непонятную грусть. В детстве я так хотела, чтобы у меня был папа… Я так хотела, чтобы у моего ребёнка был папа… А что в итоге? Ничего.

— Несколько дней меня не будет в городе, — сказал Демьян уже мне. — Нужно решить некоторые вопросы.

— В Таиланде? — напряглась я.

Любая мысль об Эдуарде заставляла меня нервничать. Больше всего мне хотелось, чтобы всё это закончилось, чтобы он навсегда исчез из моей жизни.

Штамп в паспорте, его фамилия… В первый же выходной я собиралась подать на развод. Первая растерянность прошла, и я дала себе обещание — не сдамся. Не сдамся, чёрт подери, пусть даже годы, прожитые с Эдуардом, оставили во мне неизгладимый след.

— Нет, — Демьян, как обычно, смотрел на меня. — Это касается исключительно работы.

— Ты едешь в командировку? — пакет в руках Сони зашуршал, и она поставила его на землю, но тут же подняла, поняв, что асфальт сырой.

— Да, — тон его не изменился, и меня опять поразило, что он разговаривает с ней, как со взрослым, равным себе человеком. — Привезу тебе что-нибудь. Как насчёт куклы?

Соня засмущалась. Опустила взгляд, потом снова посмотрела на Демьяна и, кивнув, заулыбалась.

— Договорились, — в уголках губ Терентьева появился намёк на улыбку.

Всё ещё смущённая, Сонька отбежала к подъезду, я же резко выговорила:

— Никогда не давай ребёнку обещаний, которые всё равно не сдержишь, — внутри появилась горечь. Сколько раз она вот так улыбалась, сколько раз ждала… Ждала, а потом я шла в соседний магазин и покупала кукол, мишек… Только обмануть её всё равно не выходило, и все эти куклы, игрушки, лежали беспризорные и ненужные. Не зная, она чувствовала ложь. Потому что дети всё чувствуют, знают даже то, чего знать не могут.

— Почему не сдержу? — очень серьёзно спросил Демьян.

— Потому что забудешь. Потому что не будет времени. Потому что найдутся другие дела, — прочеканила я. — Будет что-нибудь важнее, Демьян. Обязательно будет.

Он молчал. Некоторое время смотрел на Соню, потом в темноту питерского вечера и наконец очень жёстко проговорил, впившись взглядом в моё лицо:

— Я никогда не говорю просто так, — взял меня за шарф и потянул на себя. Отпустил и провёл пальцами по вороту пальто. — Запомни и это тоже, Дарина. Я никогда не даю пустых обещаний.

Его тёплое дыхание коснулось моей кожи, ладонь прошлась по боку и остановилась на талии. Тёмно-карие глаза манили таящимся в глубине зрачков пламенем, и я против воли сглотнула, понимая, что хочу прикоснуться к нему. Глинтвейн… Это просто глинтвейн: пряный, дурманящий. И ещё запах. Запах Демьяна…

— Я позвоню тебе, — сказал он, отпустив меня и, развернувшись, пошёл к ожидающей его машине.

— У тебя нет моего номера, — выкрикнула я, не в силах сделать даже шага назад.

Демьян обернулся.

— С чего ты взяла? — уголок его рта дрогнул в усмешке.

Я поняла, что не помню, чтобы он хоть раз усмехнулся или улыбнулся до этого вечера. Только сейчас: первый раз Соньке, теперь мне. — И не говори, что не будешь ждать, — ещё одна усмешка.

Открыв дверцу, он сел в машину. Пару секунд я так и стояла, чувствуя, как холодный ветер обдувает пылающее лицо, а после пошла к подъезду. Соня выглядела уставшей, но счастливой, и что-то подсказывало мне, что уснёт она, едва голова её коснётся подушки. Усну ли я сама? Вот это сказать было трудно.

Пакет был слишком длинным для Соньки, и она опять перехватила его.

— Может, всё-таки отдашь мне? — спросила я, хотя в машине она заявила, что понесёт свою чашку и безе, которые нам завернули с собой, сама.

Поколебавшись, Соня всё же сдалась, и я снова улыбнулась. Я взяла его и удивилась. Для одной чашки и нескольких горстей пирожных пакет был довольно тяжёлый. Открыв, я заглянула внутрь. Коробка… Та самая коробка с шарфом и перчатками, что я оставила в машине.

— Демьян… — выдохнула я, и дыхание моё повисло у губ облачком пара.

Разве стоило ожидать от него чего-то другого?! Вот же…

Лежащий в сумке телефон пикнул. Я поспешила достать его вместе со связкой ключей. Приложила магнит к домофону и открыла сообщение.

«Я позвоню» — стоило мне прочитать пришедшее с незнакомого номера сообщение, телефон снова пикнул. «Одевайся теплее, в Питере обещают похолодание. Те более, ты знаешь — отказов я не принимаю».