23

Демьян

— Демьян! — Дарина бросилась ко мне, едва открыв дверь.

Остановилась, прикрыла рот рукой и всхлипнула. Подняла взгляд. Заплаканная, растерянная, она казалась совсем девчонкой.

Порывисто притянув к себе, я обнял её. Погладил по спине и почувствовал, как задрожали её плечи.

— Мне жаль, Дарина.

Прикоснулся губами к макушке.

— Мне тоже, — судорожно выдохнула она. — Мы… в последнее время мы почти не разговаривали. И я… — не договорив, она снова заплакала. — Я всё хотела приехать. А теперь её нет. Мамы нет, Демьян.

Что я мог сказать ей? Что вообще тут можно было сказать? Не ответив, я провёл Дарину по узкому коридору в крохотную кухню. Ни о чём не спрашивая, она доверилась мне, как будто до этого ещё хоть как-то держалась, а сейчас наконец позволила себе быть слабой. Скорее всего, именно так оно и было.

— Ты приехал… — прошептала она едва слышно, глядя на меня.

Ресницы её были мокрыми от слёз, голос сдавленным, дрожащим.

— Прости, что не смог раньше, — посмотрел в окно. На улице уже стемнело, часы показывали начало восьмого. — Ближайший аэропорт в Курске…

— В Брянске, — поправила она и замолчала. — В Брянске… — повторила, но я понимал — зачем, она не понимает сама. — Прости, — качнула головой.

Расположенный в Орле аэропорт не функционировал вот уже порядка десяти лет. Ближайший действительно был в Брянске, но прямого рейса пришлось бы ждать на три часа дольше.

По прилёту я сразу же арендовал машину, рассчитывая добраться до посёлка часа за полтора, но на мокрых, грязных и, к тому же, зачастую разбитых дорогах разогнаться больше шестидесяти было сложно, и путь занял почти три.

— Это не важно, — поставив чайник, я подошёл к ней со спины и, положив руки на плечи, принялся потихоньку разминать.

Она снова выдохнула. Отклонилась назад и упёрлась в меня затылком. Сглотнула.

— Здесь мало места, — голос её был почти не слышен из-за издаваемого чайником шума. — И кровать в комнате одна. Старая.

— Ничего страшного, — надавил чуть сильнее, и Дарина тихо застонала.

— Я так давно не была здесь, Демьян…

Чайник шумел всё громче, Дарина молчала.

Продолжая разминать её плечи, спину, я окинул кухню взглядом. Квадратов шесть, не больше. Квартира была чистой, но это не могло скрыть бросающуюся в глаза бедноту обстановки: старая, местами кое-как подлатанная мебель, линялые обои, вытертые полы. Посуда, плита: всё было старым, пусть и вполне пригодным.

— Что сказали врачи?

— Врачи… — Чайник закипал и щёлкнул, кухня погрузилась в тишину, внезапную и от того странно-непривычную. — Остановка сердца. Но… Там какие-то сложности.

— Будет экспертиза? — я нахмурился.

По телефону Дарина толком ничего не объяснила. Сказала только, что посреди ночи ей позвонили из областной больницы и сообщили о смерти матери. А дальше поезд, вокзал…

— Я не знаю, — она порывисто развернулась ко мне. Ладонь её легла на спинку стула. — Не знаю, Демьян. Тут так сложно чего-то добиться…

— Мы с этим разберёмся, — пытаясь успокоить, я накрыл её кисть своей. Посмотрел в глаза и повторил твёрдо: — Я разберусь. Сегодня мы всё равно сделать ничего не сможем.

Она кивнула. Снова охватившее её было напряжение лопнуло, и она, сложив руки на спинке, опустила на них голову. Я коснулся её затылка. Провёл по волосам так же, как до этого по волосам её дочери.

— Как Соня? — будто почувствовав, что я подумал о малышке, спросила Дарина.

— В порядке, — провёл ещё раз и, открыв шкаф для посуды, достал две чашки. — Я обещал, что привезу ей тебя.

Она попыталась выдавить улыбку, но уголки губ лишь едва заметно дрогнули. В который раз она тяжело вздохнула и, заставив себя встать, вытащила из деревянной тумбочки упаковку зефира.

— Я купила… — опять замолчала, не договорив. — В холодильнике есть творог и… и йогурт. Если хочешь. И ещё… Ещё, кажется, что-то из закруток. У мамы всегда есть домашние… были домашние закрутки. Клубничное варенье… я его так любила в детстве, — как и в коридоре, она всхлипнула, прижав ладонь к губам.

Присела. Я услышал, как друг о друга стукнулись банки. Одна появилась в её руках.

— Ты сама ела что-нибудь? — спросил я, и она отрицательно мотнула головой.

— Не хочу. Ничего не хочу, Демьян. Ничего…

Поставив на стол чашки с чаем, я забрал банку из её рук. Достал творог. Дарина отстранённо наблюдала за мной. Ничего не сказала она и когда я, вытащив две пиалы, разложил по ним творог. Послушно взяла протянутую ложку и зажала её меж ладоней. Подняла на меня взгляд.

— Соня тоже любит… клубничное, — прошептала. — Я всего один раз её сюда привозила. А потом… Эдуард не разрешал.

— Ешь, — приказал я. Положил ей в творог несколько ароматных ягод и повторил: — Тебе нужно поесть, Дарина. Поесть и выспаться. Завтра будет тяжёлый день. Тебе нужны силы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Кивнув, она вяло принялась за еду. Пила горячий чай и молча заталкивала в себя творог. Одна за другой из уголков её глаз скатились две слезинки, но она и не подумала вытереть их. Ложка, ещё одна…

Тишину нарушил короткий сигнал о вошедшем сообщении. Дарина посмотрела на телефон, но брать его не спешила.

— Я зарядку забыла дома, — она собрала остатки творога ложкой. Не доев, положила в тарелку. Потом взяла и всё же облизала. — Телефон разрядился и… — посмотрела на меня. Пришлось купить новую. Как смогла зарядить, сразу тебе набрала.

Взяла телефон. И без того бледная, тут же побледнела ещё больше.

— Это от… от Эдуарда, — подняла взгляд на меня. Перечитала сообщение и отдала телефон мне.

Я быстро прочитал короткий текст: «Мои соболезнования. Твоя мать всегда была сукой». Отправитель: Эдуард.

Резко перевёл взгляд на Дарину.

— Откуда? — нервно спросила она чуть сиплым от волнения голосом. — Откуда он узнал, Демьян?!Откуда он может знать?!

Не говоря ни слова, я набрал номер Захарова, но тот оказался недоступен. Попробовал снова — ничего.

— Чёртов сукин сын, — не сдержавшись, процедил я сквозь зубы.

Дарина смотрела на меня, не скрывая охватившего её испуга.

Мне и самому было не по себе. Сказать, чего именно добивается Захаров, было сложно, но в присланном им сообщении читалась плохо скрываемая угроза. Вернее, намёк на неё.

На игры это было уже не похоже. Одно было ясно: либо Захаров следит за Дариной, либо ему чёрт знает каким способом удалось узнать о смерти её матери, либо… Последний вариант переходил все возможные границы, но отмести его было нельзя. Либо муж Дарины причастен к случившемуся.

— Соня… — голос Дарины стал ещё более сиплым. — Демьян, Соня в Питере со Светой. Если он…

Слова её стали отражением моих мыслей. Стоило мне подумать о застенчивой кареглазой кнопке, утренняя встреча с которой хоть немного раскрасила этот день светлыми тонами, главным стала её безопасность.

— Я приставлю к ним Егора, — ответил спокойно, уже набирая номер со своего телефона. Дарина нервно потёрла пальцы, я же старался не выдать тревоги, чтобы не раздёргать её ещё сильнее.

Долго ждать ответа не пришлось. Объяснив Егору, что от него требуется, я дал ещё некоторые распоряжения. Дарина молчала, однако я знал, что она вслушивается буквально в каждое моё слово.

— Да, Егор, — заканчивая, сказал я. — Не отходи от них. И никакого сада до нашего возвращения.

— Я напишу воспитательнице, — судорожно выдохнула Дарина, стоило мне положить трубку.

Уже немного взявшая себя в руки и собравшаяся с мыслями, она приоткрыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но лишь покачала головой и устало посмотрела на меня. — Спасибо.

Я кивнул и накрыл её лежащую на столе ладонь. Легко сжал. Пальцы у неё были совсем холодные, словно она с минуту держала их под ледяной водой, и без того заметные круги под глазами за эти минуты стали ещё более отчётливыми.

— Я знаю Егора уже много лет, — глядя ей в глаза, негромко проговорил я. Знал, что это немного успокоит её: тон, уверенность, что я вкладывал в слова. — Он — единственный человек, которому я бы доверил Соню, будь она моей родной дочерью. Твою дочь я бы тоже не доверил никому, кроме него, — сжал ладонь сильнее.

Несколько секунд Дарина смотрела на меня, а потом неуверенно кивнула.

— Света будет рада, — попыталась выдавить она нечто похожее на улыбку. Та едва тронула уголки её губ. — Кажется они… — тут же вздохнула, опять неровно, нервно, — нашли общий язык.

— Думаю, да.

Встав, я помог подняться и ей. Она покорно прижалась, стоило мне приобнять её.

— Я получила развод, — очень тихо сказала Дарина. — Не ожидала, что так быстро. Хотела сказать тебе, когда ты вернёшься, но…

Она умолкла. Застыла, прижавшись ко мне. В повисшей тишине было слышно, как ударяются о дно раковины капли воды, падающие из крана. Я размеренно погладил её по спине, чувствуя удовлетворение. Пальцами прошёлся вдоль её позвоночника, задел шелковистые волосы.

— Это ведь не без твоей помощи? — спросила она, когда молчание затянулось.

— Скажем так, у меня есть кое-какие знакомые, — помедлив немного, ответил я. — Но не думаю, что без их вмешательства ждать пришлось бы сильно дольше. Многое тут зависит от человеческого фактора. Любой нормальный судья, рассматривающий твоё дело, выдал бы положительное постановление.

— Спасибо, — не обратив внимания на мои слова, только и ответила она. — Спасибо тебе, Демьян, — подняла взгляд.

Я снова погладил её по голове, глядя в бледное лицо. Убрал волосы за скулы, очертил её брови, провёл по линии носа и кивнул.

— Пойдём спать. Завтра, как я тебе уже говорил, будет тяжёлый день.

— Да, — согласилась она, потихоньку шмыгнув носом. В глазах стояли внезапно навернувшиеся слёзы.

Стоило одной из них покатиться по щеке, я вытер её пальцами, понимая, что теперь она целиком и полностью моя. Без каких-либо условностей.

Пришедшая Дарине СМС всё меньше походила на случайность: развод, смерть её матери, сообщение… Совпадение ли? В этом мне ещё предстояло разобраться. Но не сегодня.

Обведя губы Дарины, я отступил. Мягко подтолкнул её к прихожей, и она, уставшая, но всё равно очаровательно, по-настоящему красивая, пошла вперёд по небольшому коридору материнской квартиры. Квартиры, где прошло её детство и юность.

— Я тебе говорила, — услышал я голос Дарины.

Обернулся. Она стояла, оперевшись рукой о деревянную спинку стула. Поймав мой взгляд, осмотрела комнату и прошла к застеленной старым, советских времён пледом постели. Та жалобно скрипнула, но Дарине этого показалось мало, и она качнулась на ней. Кровать снова заскрипела.

— Видишь? — подняла голову. — Это совсем не то, к чему ты привык.

— Не уверен, что ты знаешь, к чему я привык, — возразил я. — Но пусть так. — Подошёл к письменному столу.

На самом его уголке аккуратно сложенной стопкой лежали учебники, в стороне от них на подносе стоял наполненный на четверть графин с водой.

— Разве это что-то изменит? — опять посмотрел на Дарину. Та наблюдала за мной.

Сложив руки на коленях, она качнула головой, и волосы шелохнулись в такт этому движению. Ладонью она провела по пледу, обрисовала пальцами несколько клеток узора, тронула бахрому.

— Когда я тут жила, — наконец проговорила она и сжала ладошку в кулак, — моя кровать стояла вон там, — взглядом указала на угол у окна. — Ещё ширма была. Что-то вроде попытки создать личное пространство. Знаешь… — Дарина задумчиво помолчала, глядя на кресло и небольшую тумбу с торшером, занявшие теперь место её постели. — Теперь я понимаю маму. Вернее… Понимаю, что её категоричность, её строгость… Это был страх. Раньше мне казалось, что она пытается ограничить мою свободу, пытается во всём контролировать меня.

— А сейчас так не кажется? — внимательно смотря на неё, спросил я.

На мгновение Дарина поджала губы, снова коснулась пледа.

— Сейчас я понимаю, почему она делала это, — ответила она после паузы. — Теперь, когда у меня есть Соня… Для своих детей мы хотим лучшей жизни, чем для себя, Демьян. — Наши взгляды встретились. — Хотим уберечь их от ошибок. Думаю, больше всего на свете мама боялась, что я повторю её судьбу. Забеременею от какого-нибудь… — она на пару мгновений умолкла. — И что бы меня ждало? Ты сам видишь, что тут нет ничего: ни перспектив, ни надежды на лучшее. Мама всё время боялась что-то упустить. Я много думала об этом, хотела ей сказать… Хотела, Демьян, — голос дрогнул. — Собиралась с духом. Но… — дрожь усилилась, появившиеся сдавленные нотки выдали подступившие слёзы. — Так и не сказала. А теперь уже поздно.

Она как будто договорила, но я понимал — это ещё не всё. Я выдвинул верхний ящик стола. Ручки, карандаши, линейки лежали в нём настолько аккуратно, словно ими никогда не пользовались. Только надломленный кончик грифеля одного из карандашей говорил об обратном.

Несмотря на то, что я никогда не видел мать Дарины, можно было точно сказать, что женщиной она была педантичной. Привычка держать всё в своих руках безусловно наложила отпечаток на её характер, и я понимал, что жить с таким человеком в крохотной квартирке Дарине было сложно. Особенно с её эмоциональностью и импульсивностью.

— Мы обе были не правы, — заговорила Дарина, собравшись. — Но обе так и не попросили друг у друга прощения. А теперь уже слишком поздно.

Поднявшись, она приблизилась ко мне, провела кончиками пальцев по столешнице.

— Мама хотела, чтобы у меня было будущее. Чтобы я выучилась, чтобы… — она умолкла. — Чтобы в моей жизни всё сложилось лучше, чем у неё, — сказала совсем тихо, голос её снова задрожал. — И чтобы ребёнку своему я могла дать что-то большее, что-то лучшее, чем могла дать мне она. Она отдавала мне всё, Демьян, всё, что у неё было, но… Всё, что она могла: поставить в комнате ширму, — по щекам Дарины покатились крупные слёзы, а она всё продолжала говорить: — Потому что больше она ничего не могла. Мой папаша исчез с горизонта, как только узнал, что сделал ей ребёнка, а ей пришлось жить с тем, что есть. Мама всегда говорила, что я должна выучиться. Выучиться и найти своё место. Потому что у каждого человека в этой жизни, под этим чёртовым солнце должно быть место. А я уехала в город, забеременела, бросила институт… Она хотела уберечь меня, хотела, чтобы я человеком стала…

— У тебя ещё может всё получиться, — твёрдо сказал я, взяв её за плечо. Развернул к себе. Лицо её было мокрым от слёз, глаза влажно блестели, подбородок дрожал. — У тебя всё получится, если ты этого захочешь. — Глядя ей прямо в глаза, не давая возможности отвернуться.

— А если нет? — шёпотом спросила она.

— Значит, твоя мама зря верила в тебя, — проговорил я ещё жёстче. — Значит, зря в тебя верю я. Зря, Дарина?

— Не зря, — отозвалась она едва слышно, одними губами и повторила по-прежнему беззвучно, чуть медленнее: — Не зря.

Я погладил её по плечам и отпустил. Хотел задвинуть ящик стола, но ладонь её опустилась на мою. Раскрыв его сильнее, она коснулась карандашей, ластиков, лежащих аккуратной стопкой тетрадей. Взяла тот карандаш, грифель которого был сломан, и провела по нему. Вернула на место, и он, выбившись из ровного строя, внёс небольшую сумятицу в безупречный порядок.

— За этим столом я делала уроки, — закрыв верхний, Дарина выдвинула второй ящик. Бумаги, тетради… Закрыла и, присев, потянула за ручку третьего.

В нём лежали цветные карандаши, обложка альбома для рисования была забрызгана красками, листы выбивались из перевязанной лентой картонной папки.

Дарина сидела, молча глядя на весь этот так не похожий на всю остальную квартиру творческий беспорядок: кисточки, лежащие рядом с простыми карандашами, засохшая акварель. Я вытащил самый верхний альбом и раскрыл его. Дарина тут же вскинула голову.

— Это твои рисунки? — спросил я серьёзно.

Пейзажные зарисовки, сидящий посредине дороги лохматый пёс, решивший вдруг почесать ухо, яркие цветы в руках маленькой девочки. Нарисованный простым карандашом портрет женщины: строгой, сдержанной, с совершенно не идущим ей пучком на голове и тонкой, прячущейся под круглым вырезом кофты цепочкой на шее.

— Да, — Дарина встала и попыталась забрать у меня альбом, но я не отдал.

Положил на стол и принялся один за другим просматривать альбомные листы. Больше всего мне нравились цветы: объёмные, они будто бы распускались на бумаге. Казалось, что стоит коснуться лепестков, и почувствуешь их нежный бархат, каплю утренней росы. Колючие стебли роз и упругость бутонов лилий.

— Так вот откуда это у твоей дочери, — перевернув очередной лист, я закрыл альбом и достал следующий.

Дарина вздохнула. Забрать альбом она больше не пыталась, но и показывать остальные сама не собиралась — я это понимал.

— Почему ты больше не рисуешь? — открыл второй лист.

Один единственный цветок: гвоздика с тяжёлой красной головкой, стоящая в высокой тонкой вазе. В комнате так и запахло пряным, словно это был не рисунок, а живой цветок. Подоконник возле вазы был усыпан катушками ниток, и это создавало удивительный антураж, ощущение чего-то домашнего, простого, но для многих недосягаемого.

Я неспешно поднял взгляд на Дарину.

— Мама считала, что это ерунда, — нехотя отозвалась она. — Что я должна заниматься чем-то более значимым. Учиться. У меня было так себе с учёбой…

— В этом твоя мама была не права, — я закрыл альбом. — Не всё значимое значимо для каждого одинаково. Возможно, твоей маме стоило подумать об этом.

— Теперь всё уже не важно, — она взяла альбом и небрежно убрала его. Закрыла ящик.

— Важно, — я снова заставил её обернуться. — Посмотри на свою дочь. Ты ведь считаешь, что для неё это важно? — произнёс, глядя ей в глаза.

Губы Дарины приоткрылись. Я чувствовал, что она хочет возразить, что это желание так и рвётся из неё, но она не выпустила его.

— Да, — ответила она. — Считаю.

— Тогда почему ты считаешь, что это не важно для тебя?

— Потому что для меня уже поздно, — в голосе её была усталость.

Нужно было заканчивать со всем этим, тем более момент был не лучший. Дарина была встревожена, напряжена, да и я не лучше. И всё-таки я знал: важно, чтобы именно сейчас она услышала меня.

— У меня другие проблемы, Демьян. Другие заботы. А это… — она махнула на закрытый ящик. — Мечты. Детские мечты.

— Ты снова обманываешь сама себя, — сказал я с укором и принялся расстёгивать пуговицы рубашки.

Дарина лишь вздохнула. Подошла к шкафу и вытащила ещё одну подушку. Мельком я посмотрел на неё: самая обычная и в то же время совершенно другая. Не такая, как все. Если бы она была такая, как все… Если бы это было так, на том вечере она бы не оставила след у меня в сердце. Женщина, умеющая оживлять цветы. Женщина, способная превратить простую гвоздику в произведение искусства.

— Дарина, — позвал я, повесив рубашку на спинку стула и сняв брюки.

Она тоже разделась до белья, и теперь стояла, причёсывая длинные волосы. Тепло, что я чувствовал при взгляде на неё, граничило с желанием, но сегодня мы слишком устали для этого.

— М-м? — она посмотрела на меня. Расчёска застыла в воздухе.

Не сдержавшись, я подошёл, забрал её из тонких пальцев и сам провёл по волосам зубчиками. Отложил на стол и, обхватив её подбородок, поцеловал. Неспешно, но твёрдо. От неё всё ещё пахло клубникой. Выдох на моих губах…

— Никогда не поздно, — проговорил я, положив ладонь ей на талию. — Если это живёт в тебе.

Она ничего не сказала. Просто прижалась ко мне, обняв за шею. Потёрлась носом и шепнула:

— Как же хорошо, что ты здесь. Одна я бы сошла с ума.