Глава 46

Но я никуда не иду. Я не настолько отважная. Правда, мысль эта крепко заседает в голове. Все остальные дни командировки я всё рассматриваю через призму «искренне Гордей ко мне относится или играет». С одной стороны, он безупречен: всегда рядом, заботится обо мне и не даёт в обиду столичным. Он даже силой вручил мне свою кредитку, чтобы я могла ходить с Хель и остальными девочками на шопинг. Но я не потратила с нее ни копейки.

С другой стороны, он так и не делает шагов к сближению. Не то чтобы я прямо мечтала о жаркой ночи — я её скорее опасаюсь, — но разве так должно быть? Мой враг — отсутствие опыта в личной жизни. И посоветоваться не с кем.

К вечеру накануне отлёта я так себя накручиваю, что нервы сдают, когда Гордей приходит ко мне в номер, где я собираю сумку.

— Мать звонила, они нас ждут в воскресенье на семейный обед вместе с твоими, — сообщает буднично. — Я сказал, что мы будем. Твои ведь смогут приехать?

В этот момент я понимаю, что мы все же должны выяснить отношения, потому что я устала ото лжи. От результата нашего разговора зависит, повезу я родных на обед к Варвиным или нет. А вот покаяться перед ними я собираюсь в любом случае. Так деду и скажу: «Прости, дорогой. Мне больше не нужна квартира, ради которой я вас всех обманула, потому что планы мои изменились. Я получила урок, раскаялась и поменяла жизненные ориентиры. Буду спокойно работать и жить, не гонясь за тем, что мне не предназначено».

Я отставляю сумку, беру Гордея за руку и подвожу к креслу.

— Присядь, пожалуйста, — прошу, и он хмурится. — Я хочу с тобой поговорить.

— Слушай, Лад, давай в Москве уже, а?

— Нет, Гордей, сейчас. В Москве ты мне велел всё записывать и выдать тебе претензии здесь, а здесь говоришь, чтобы я отложила разговоры до столицы.

— Ну, давай жги, — говорит холодно и смотрит сурово.

Наверное, Пунш ему знатно мозги выносила, раз он так боится разговоров.

— Поверь, я тоже не люблю всех этих выяснений, — сажусь на кровать и складываю руки в замок. — И я бы промолчала, если бы в дело не впутывалась моя семья. Я раньше никогда им не врала и сейчас не могу спать спокойно, зная, что они верят в нашу авантюру и искренне желают нам счастья.

Гордей мрачнеет ещё сильнее.

— А ты? Ты не желаешь нам счастья? — вдруг спрашивает, загоняя меня в тупик.

— А есть эти «мы»? — задаю встречный вопрос. — «Мы» существуем отдельно от спора?

Вот я это и спросила. Но, видимо, слишком завуалировано, потому что Варвин вскидывает на меня брови в изумление:

— А у тебя есть сомнения?

— Конечно! — восклицаю. — Ты целуешь меня, только когда рядом есть свидетели. Наедине ты не проявляешь ко мне никакого интереса. Наша пара — фикция, и я не хочу вмешивать в это шоу родных.

— А моих, значит, можно вмешивать?

— И твоих нельзя! — в голосе моём слышатся слезы. Я вскакиваю и опускаюсь на пол перед креслом. — Давай им все расскажем? Пусть они знают правду, а? Пусть мои не питают ложных надежд, а твои не расстраиваться зря!

— Ты готова отказаться от квартиры?

— Готова. Я не хочу жить во лжи.

— И ты даже не хочешь попробовать? Не хочешь дать нам шанс?

— Шанс на что? Я не понимаю, Гордей! — повышаю от отчаяния голос.

Гордей, между прочим, мои претензии по поводу бездействия проигнорировал, уцепился за слова про родителей. А теперь злится. Беру его за руку, чтобы успокоить и сообщить, что я не отказываюсь от спора, потому его вилле ничего не грозит.

Но Варвин руку убирает и встаёт:

— Как хочешь, — говорит, — тогда скажу, что вы не приедете. Сам с ними объяснюсь. Мать, наверное, даже обрадуется.

И уходит.

А у меня такое чувство, будто мы сейчас говорили на разных языках: я о своём, а он о своём. И почему-то такое впечатление, что я Гордея обидела. Но чем? Что я делаю не так? Он будто ждёт от меня каких-то шагов, знаков или сигналов, а я их не даю, потому что не знаю как. Вытираю щеки — оказывается, бегут слезы. Мне хочется с кем-то поговорить. Рассказать всю историю как есть. Попросить совета. И я набираю единственную женщину, которая желает мне в этой жизни только добра — маму.