Глава 31
Поезд поехал, неожиданно быстро набирая скорость, и я бросилась за ним:
— Стойте! Стойте! — кричала я в пустые двери, размахивая руками, и никак не решаясь запрыгнуть на ходу. — Простите! Я перезвоню! — финансовому консультанту куда-то мимо трубки.
В голове мелькнуло, что сейчас реализуется один из моих страшных страхов: я остаюсь на перроне одна, без денег, без документов, в неизвестности… А-а-а! Но как же в него запрыгнуть?! Он же едет!!
Я всхлипнула. И вдруг кто-то подхватил меня под попу и всунул в вагон, протолкнув дальше сильным торсом. Раскрыв рот от изумления, я обернулась. Молодой человек лет тридцати или около того, с бородой и завязанными в хвостик на макушке густыми волосами, очень похожий на породистого льва в джинсах, лёгкой куртке цвета хаки и белой футболке под ней смотрел на меня сверху вниз с хулиганской усмешкой.
— Поезда силой мысли не останавливают, — хмыкнул он.
— Э-э… Спасибо… — проговорила я и отодвинулась на всякий случай — уж очень по-хозяйски он только что схватился за моё основание.
Симпатичный хипстер, косая сажень в плечах, подмигнул мне и спросил:
— До места проводить? Или не потеряетесь?
Я моргнула и ляпнула первое, что в голову пришло:
— Полки в плацкарте, кажется, лишены возможности свободного перемещения в пространстве… Ещё раз спасибо!
Я спаслась бегством на всякий случай и рванула к своему последнему купе у туалета, где тётенька с большой грудью, круглая и уютная, как персик на рекламе, раскладывала аккуратно на полотенце судочки и столовые принадлежности. Её дети: мальчик лет десяти и девочка с той же персиковой наружностью с шумом целого класса требовали Пепси-Колу.
— Не сейчас, — сказала их мама, и в купе запахло котлетами.
Я вспомнила о финансовом консультанте, но при всех обсуждать подобного рода проблемы, было неэтично, поэтому я отправила ему сообщение о том, что нахожусь в поезде и перезвоню, как только представится возможность.
Еда пахла так аппетитно, что у меня потекли слюнки, и желудок мой заурчал. Но я решила экономить на всём, пока не разберусь с бедламом, выпавшим на мою голову, и я потянулась к своей полке. Персиковая тётенька деликатно тронула меня за плечо и сказала:
— Присоединяйтесь к нам, Сонечка!
Мне было неловко, но голод — даже не мачеха. Я села на краешек нижней полки, мне вручили половину булки с котлетой, с листом салата и огурцом, и поднося его ко рту, я почувствовала взгляд. Львиный спасатель развалился на боковой полке соседнего купе и с широкой улыбкой уличного кота-бродяги смотрел на меня.
— А можно и мне Пепси-Колу? — обнаглела я от смущения и развернулась всем корпусом к маленькому вагонному столу.
Ничего не понимаю! То я для мужчин не существую, как класс, — особенно после того, как меня взял к себе под крыло «спасатель» Паша. Я и так никогда не была звездой, а за этот год будто стала совсем невидимой, неинтересной, как шкафчик с офисными папками, и вдруг столько внимания. Странно это!
Я глянула на своё прозрачное отражение в окне на фоне ёлок — а вдруг я и правда, красивая? Вдруг кому-то на самом деле нравятся интеллигентные скромные блондинки без избытка косметики и с лишней округлостью в бёдрах?
В сознательном возрасте я вечно страдала, что одна, что я «не очень» и «не всем везёт», как говорила мама. Порой меня даже мучила неприличная зависть к девчонкам из группы, потому что в отличие от них, никто не приглашал меня на свидания.
Хотелось быть миниатюрной брюнеткой с кудрявыми волосами и смелой улыбкой, как наша Катя Жукова из универа. Или если блондинкой, то как Дахина Вика, которая всегда улыбалась и была настоящей мисс Обаяние. Или рыжей стильной и дерзкой, как Лариса, которую чуть ли не каждую неделю встречал после занятий новый парень. Но мне не хватало ни смелости, ни дерзости, и воспитанность лезла через край. Даже когда мамы не было рядом, казалось, будто она увидит меня, если чересчур ярко накрашу губы или подведу глаза, и снова будет меня стыдиться… Сейчас я показалась себе инфантильной. Но надолго ли меня хватит?
Лев в белой футболке продолжал сверлить меня взглядом. Щека моя уже горела. Я прикрыла её прядями. И что с мужчинами происходит? Эпидемия какая-то! Неужели у них всех третий глаз включился, и они увидели мой богатый внутренний мир и поэтичную душу с тайными приливами чувственности? Или у этого брутала тоже пари подгорает?..
Сразу в голове всплыл Лука. Сердце сжалось.
Я насупилась, одновременно попытавшись улыбнуться любезной соседке по купе, протягивающей мне новую порцию бургера по-домашнему. И вышло что-то не то, потому что мальчик округлил глаза и перестал жевать, глядя на меня. Я куснула котлету и с полным ртом сказала, чтобы больше никого не пугать харизмой по принуждению:
— Шпасиба! Ошень вкусно!
И вдруг в голове сверкнула мысль: а мог Лука своим пари что-то переключить в моей жизни? Несмотря на то, что он подлец, я ему поверила! И посмотрите-ка на меня: что я сейчас делаю? Не прошло и дня, а я уже переворачиваю привычную жизнь с ног на голову: еду на юг, я бросила работу, Пашу и обязательства, от которых уже спину ломило! Я открыто выразила протест против маминого мнения! Хоть и сделала это тайком… Но ведь сделала же!
Я сумасшедшая? Сто процентов. Но никогда ещё не была более нормальной! Может, это и привлекает?! Или то, что я вдруг вспомнила о собственных чувствах? Будто бы о них на моём лбу написано, действительно…
И вдруг в телефоне, о котором я впопыхах совсем забыла, что-то звякнуло, и с настойчивым треньканьем меня выдернул из гамлетовских-если бы-он-был-девочкой размышлений ВотсАп.
— Соня! Соня! — закричала в ухо Даха. — Наконец-то!! Ты где?! Ты что?! Тут все с ног сбились! А твой Павлин так орал по Скайпу, что Маню телефон в пиво уронил! Ты цела? Жива?!! Как ты, родная?!
— Bonjour, Sophie! — пробасил где-то рядом гигант.
— Бонжур, — ответила я и перешла на шёпот, прикрыв рукой смартфон. — Я сейчас Воронеж проехала. Я из дома сбежала. Насовсем.
— Сбежала?! — на весь вагон из трубки заорала Даха. — Ну ты моща! Ну ты умничка! Поздравляю! Это же… просто праздник какой-то! Я сейчас… Я соображу!!
— Тише, — попросила я.
Но поздно — все на меня посмотрели, а Лев по соседству изумлённо изогнул бровь и вытянул мощную шею к нашему купе. Вот чёрт! Кажется, излишнего внимания не привлекать не получилось… Пусть не смотрит: Анна Каренина тоже в поезде познакомилась, и к чему это привело? То-то же!
И связь прервалась.
* * *
— Ты из дома ушла? — спросил мальчик, вновь расширив карие глазки, окаймленные светлыми ресницами.
— Это образно, — пробормотала я, желая провалиться под пол. — Метафора и гротеск.
— А что такое гротекс? — спросила девочка, переставая жевать котлету.
Кажется, даже её косички с бантиками изогнулись в знак вопроса.
— Преувеличение, — осипнув, ответила я и прокашлялась. — Чтоб ярче звучало, в книжках…
Ну вот зачем Даха радовалась так громко?
У персиковой тётеньки хватило такта только кивнуть и всунуть детям по бутылочке Пепси-Колы, а у кубанской бабушки с боковой полки на деликатность был дефицит.
— Шо ты, Соня, правда сбежала? Довели, ироды? — с предвкушением рассказа размером с сериал она поправила на груди цветастый халат, надела розовые тапочки и придвинулась поближе.
— Нет, — соврала я, чувствуя, что мне проще чемодан себе на голову надеть, чем объясняться.
Лев подмигнул и, поднявшись во весь свой богатырский рост, поманил куда-то в сторону тамбура. Вот ещё! И тут же кольнула совесть: он же мне помог… Не хорошо… Но вопреки привычке всем быть обязанной, я нашла в себе силы только улыбнуться и отрицательно мотнуть головой. Не хочу, не буду, и точка! Даже если это не вежливо.
Я поблагодарила соседку за угощение и залезла на свою полку, радуясь, что купила билет на верхнюю. Развернулась спиной, оставляя всем и каждому волю думать обо мне что угодно, и с ощущением нахальной мятежницы воткнула наушники в уши. Покопалась в рюкзаке, стараясь не расплакаться от избытка чувств.
Хуже не придумаешь, если начнут утешать и допытываться. Нет ничего более пустого, чем разговоры в поезде — они, как кроссворды в газете или сборник анекдотов на плохой бумаге, попользовался и забыл в туалете. Во мне проснулась скупость на досужую болтовню. Нет, я теперь другая, и повторять танец с граблями, как с Павлом, не стану!
В нутре рюкзака я нащупала глянцевую обложку книги и потянула на себя. Что это?! Удивилась — не помню, когда я сунула к самым необходимым вещам томик с поэзией Гюго на французском. Любимая книга! Редкая, — наверное, потому и захватила с собой в числе самого необходимого, на подкорке прописалось. Я прижала книгу к груди, вдыхая запах корешка, напоминающий о студенческой жизни и поиске чего-то для души на развалах возле Публичной библиотеки.
О, этот запах был настолько мой! Единственное, что я всегда знала о себе, и что было несомненной правдой — я книжный червь, балдеющий от изысканных строк, от аромата страниц и полёта чужих мыслей, которые так легко присвоить, если созвучны! И поспорить в мыслях с автором, не боясь быть осмеянной.
Я раскрыла книгу наобум. Страница 193, “Paris bloqué[27]”.
Прочитала, переключая себя почти насильно от неловкости, плацкарта и монотонного стука колёс по рельсам. Но секунды спустя я нырнула с головой в иное измерение — в красоту слов, аллюзий и ритма в стихах великого француза:
Tu retrouves, Paris, bien plus que tu ne perds.
Ceux qui t'assiègent, ville en deuil, tu les conquiers.
La prosperité basse et fausse est la mort lente;
Tu tombais folle et gaie, et tu grandis sanglante.
Tu sors…
Ты обретёшь, Париж, гораздо больше, чем теряешь,
И тех, кто в скорби походя тебя пленил, ты побеждаешь.
Богатство низкое во лжи — не честь, а медленная смерть;
В безумных радостях ты пал, и вдруг в крови решил взлететь,
Уходишь ты…[28]
У меня мурашки пробежали по коже: как это было обо мне! Будто я — город, сам Париж, революционный, отныне нищий, не знающий, как жить, но с пылом бросившийся на баррикады! К крови, к яркой смерти, к свободе самовыражения и мимолетной радости жизни — главное, прочь от устоявшегося благосостояния, похожего на медленное угасание.
Я прикрыла глаза, мысленно благодаря далёкого, но такого близкого мэтра поэзии и прозы. И, как за соломинку, схватилась за чтение, словно в реальную беседу с ним.
В стихах на французском я слышала густой низкий голос Виктора Гюго и представляла его, с массивной головой, умными глазами, с сединой в бороде и гусиным пером во рту расхаживающим по кабинету в домашнем костюме и мягких туфлях. А за окном сентябрьское солнце будоражило Париж. Только кончилось лето, и началась революция. Почти как сейчас… О, как это окрыляло — я Париж! Я Свобода на баррикадах, я — конец монархии и начало Третьей республики! Я — Соня Трофимова, которая просто не сможет жить по-старому… Больше никогда!
Через час я слезла со своей полки и, ничуть не стесняясь посторонних взглядов, любопытства и масляной прилипчивости, пошла за чаем.
— Поболтаем? — догнал меня громадный Лев у бака с кипятком, одарил улыбкой, полной намёков и предвкушения.
— Не стоит, — отрезала я и даже не покраснела. И глаз не отвела.
— Уверена? — удивился он.
— На сто процентов. Новых знакомых не ищу. Всех благ!
Он замялся. Я решительно закрутила краник и, гордая, будто в моих руках был не стакан с пакетиком чая, купленного у проводницы, а трёхцветный флаг с лозунгом “Liberté, Égalité, Fraternité[29]”, пошла к своему купе. И Лев ничего больше не сказал.
Вот она, сила классики и момента! И, чёрт, это даже приятно — отшивать красивых и уверенных в себе самцов! Ощущая неизвестно откуда взявшийся прилив сил, я улыбнулась полям в окне. Ай да я!
* * *
— Ростов-на-Дону! Сдаём бельё, стаканы, ложечки! Выходим, пассажиры, стоянка десять минут! — чуть визгливо, но почти добродушно объявила проводница в отутюженной форме.
Я попрощалась с соседками. Обошла собирающего с полки свои вещи Льва, с лёгким волнением шагнула в тамбур и направо. Вдохнула маслянистый запах машинного масла и чебуреков, жаркую и такую родную атмосферу ростовского августа, перевела взгляд с синего южного неба и… чуть не икнула.
Реальность отражает сознание: мы получаем то, во что верим; к нам относятся так, как мы позволяем и так, как относимся к другим — на самом деле, а не в придуманном положительном образе себя… Реальность — это зеркало, беспристрастно показывающее нас самих — плохое и хорошее, движение и стагнацию, радость и боль, отторжение и принятие.
Моя новая реальность стояла на перроне под фонарём и с улыбкой на сто двадцать четыре зуба размахивала приветственно руками. Это была лучшая подруга Дахи — Вика Иванова, Виктория, как Победа. Само Очарование, светлая, лёгкая, цветная, как связка праздничных воздушных шаров, и очевидно беременная! За ней возвышался суровый на вид, очень привлекательный мужчина в белом. «Удав», — вспомнила я прозвище хитроумно укрощённого Викиного мужа. Встретившись со мной взглядом, он изобразил на лице подобие улыбки. И правда, робот…
Освещая собой весь перрон и заражая позитивом ростовчан и гостей города, попавших под излучение неподдельной милоты, Вика бросилась ко мне:
— Соня! Сонечка! Добро пожаловать в Ростов! Ура, ты приехала, мы угадали! Мишунь, ну что же ты?! Забери у девочки рюкзак! Он очевидно тяжёлый.
— Здравствуйте, я Михаил, — сдержанно сказал тот и отнял у меня одним движением рюкзак и сумку.
Я поздоровалась и тут же была схвачена в охапку, зацелована и полюблена со всей мощью Викиного сердца, словно мы виделись только вчера, а не три года назад на Дахином дне рождения в Новочеркасске. Я слегка оторопела.
— Малышка, осторожнее, залюбишь человека до смерти с непривычки, — мягко сказал Михаил, потеплев взглядом при обращении к жене.
Вика отстранилась и счастливо заявила мне:
— Сонечка, жить будешь в моей квартире, я её всё равно сдавать собиралась, но сначала к нам! У нас такой ужин, вкуснота! Одним не съесть. Даже если с котом…
— Но как… откуда? Я же не говорила никому, что еду в Ростов? И когда, на чём приезжаю тоже… — ошеломлённо пролепетала я.
Вика мелодично рассмеялась.
— Ну что же ты, нашу Даху не знаешь? Вот Миша знает: потому и с работы отпускать не хотел! Ей было достаточно сказать, что ты в Воронеже, в поезде. Она посмотрела на время, сверилась с расписанием поездов на сайте в РЖД по южному направлению и вычислила поезд!
— А вагон? — моргнула я.
— Даха решила, что ты будешь экономить, просмотрела номера плацкартов. Вспомнила, что твоя любимая цифра десять, плюс мы бы тебя всё равно не пропустили! Особенно Миша! У него глаз-алмаз, он такие детальки в чертежах мгновенно видит! Ты даже не представляешь, какой он гениальный инженер: сразу сказал, что тут надо стоять, потому что выход к вокзалу через эскалатор или лестницу работает только один.
Тот важно кивнул, но улыбнулся. И мне было приятно, что ему приятно, как искренне его хвалят. Я поблагодарила, расчувствовавшись. Друзья! Они думали обо мне, искали, решали, пока я тряслась в поезде и осознавала себя вместе с Гюго и пакетиком чая до вечера!
Слёзы стояли где-то близко, в горле. Но не привычные, горькие, а совсем другие, из сердца. Слов не хватало.
— Ну что ж, с приездом, моя хорошая! Теперь домой! — воскликнула Вика, и мы с Михаилом тронулись вслед за ней.
Мимо прошагал, оглядываясь, Лев в джинсах и белой футболке, с сумкой на плече. А я, кажется, глупо улыбалась, чуть не плача от счастья: вот так думаешь, что ты одна на свете, преданная и никому не нужная, но стоит полюбить себя хоть немножко, и мир спешит тебя одарить. Новыми гранями. Настоящим теплом. Любовью.
Мне стало до мурашек хорошо.
А это значит, я всё правильно сделала?