Глава 18

Ян Костылев

— Да... Да! Еще, Янни! Разнеси меня на куски! Сильнее, щенок! — хриплый, надрывный стон Инги резанул по ушам, отражаясь от холодных стен гостевой спальни в восточном крыле.

Этот звук, который должен был льстить мужскому самолюбию, вызывал у меня лишь глухое, тошнотворное раздражение, комом стоявшее в горле. Я вбивался в неё с какой-то механической, выматывающей яростью, вкладывая в каждый толчок всю свою ненависть к этому дому, к отцу и к самому себе. Мои пальцы до белизны суставов впились в её холеные, загорелые бедра, оставляя на коже багровые, отчетливые отпечатки, которые завтра превратятся в уродливые синяки.

Инга выгибалась дугой, закидывая голову назад так, что на шее натягивались жилы. Её крашеные волосы разметались по шелковым подушкам грязным пятном, а изо рта вырывались звуки, полные животной страсти. Она упивалась этим моментом. Она упивалась тем, что ломает меня, заставляя отрабатывать каждый день нашего прикрытия.

Я наотмашь шлепнул её по ягодицам — один раз, второй, вкладывая в удар больше силы, чем требовалось для игры. Звук удара хлестко разнесся по стерильной комнате, и на коже тут же пунцовыми пятнами проступили следы моих ладоней.

— О-о-о, господи, да... — завыла она, впиваясь длинными ногтями в мои плечи и раздирая кожу до крови. — Какой же ты зверь, когда злишься... Сделай меня своей, маленький ублюдок! Покажи, на что способен сын Костыля!

Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули, угрожая раскрошиться. Внутри было пусто и абсолютно мертво. Никакого удовольствия, никакого азарта охотника, который я чувствовал раньше с другими девками. Только тяжелый, потный, унизительный труд и отчетливое чувство брезгливости, которое я заталкивал поглубже в глотку, чтобы не вывернуло прямо на неё.

Я пытался закрыть глаза, пытался вызвать перед внутренним взором лицо Таси — её испуганные, но такие родные глаза, её запах детского мыла и страха, её тихий, надломленный шепот... Но стоило мне на секунду представить её нежную кожу, как Инга издавала очередной вульгарный вскрик, вырывая меня обратно в эту грязную, потную реальность. Использовать образ Таси здесь, в постели этой медузы, казалось мне последним святотатством.

Это не измена. Я повторял это себе как мантру под мерный, ритмичный стук плоти о плоть. Это — производственная необходимость. Налог на жизнь. Сучий подоходный налог за право дышать. Это была плата за то, чтобы Тася спала на чистых простынях, чтобы её не нашли псы отца, чтобы Лёха не вывернул этот город наизнанку. Я просто отдавал долг этой шлюхе, которая держала нас за горло и наслаждалась каждым мгновением моей деградации.

Я резко, почти грубо перевернул Ингу на живот, заставляя её уткнуться лицом в подушку, и вошел сзади, до упора, не давая ей даже секунды на передышку. Её стоны стали приглушенными, прерывистыми, она что-то неразборчиво шептала, извиваясь под моим весом, как змея, пойманная в тиски.

— Ты... лучший... Янни... — выдыхала она в матрас, захлебываясь восторгом. — Никто... в этом городе... так не...

Я не слушал. Я смотрел на её спину, на вычурную татуировку между лопаток и ненавидел каждую секунду этого процесса. Мы меняли позы по её первому требованию — я закидывал её ноги себе на плечи, сжимал её горло до легкого хрипа, имитируя ту самую страсть, которую не чувствовал ни на йоту. Инга была ненасытна, она требовала всё больше жесткости, больше унижения, царапала мне спину до кровавых борозд, выкрикивая грязные комплименты моему телу и технике. Она хотела видеть во мне зверя, и я давал ей этого зверя, чувствуя, как сам становлюсь частью той гнили, от которой пытался спасти Тасю.

— Ебать, Янни, я знала... знала, что ты стоишь каждой потраченной на тебя копейки и каждого риска! — прохрипела она, наконец содрогаясь в мощном финальном оргазме и обмякая под моими руками.

Когда всё закончилось, я рухнул рядом на край кровати, чувствуя себя так, словно меня с ног до головы вываляли в вонючем мазуте. Пот заливал глаза, сердце колотилось где-то в желудке. Инга тяжело дышала, облизывая пересохшие губы и глядя на меня с торжествующим, почти материнским блеском в глазах. Она получила своё. Она не просто переспала со мной — она владела мной, она купила мою гордость, и это доставляло ей больше кайфа, чем любая физическая разрядка.

— Отлично, малыш, — она лениво потянулась за пачкой сигарет на тумбочке, щелкнув дорогой зажигалкой. — Ты сегодня был особенно старателен. Видимо, близость свободы и новых паспортов так на тебя действует? Мотивирует?

Она выпустила струю едкого дыма мне в лицо, довольно щурясь. Я молча поднялся, не глядя на неё, и побрел в душ. На душе было неподъемно, чугунно тяжело. Каждое движение давалось с трудом.

Я стоял под ледяными струями воды, до боли растирая кожу мочалкой, пытаясь содрать с себя её запах, её прикосновения, её липкую власть. Я знал, что сейчас, буквально через несколько стен, Тася сидит в той комнате. Прикованная цепью к кровати и, что гораздо хуже, прикованная к моей истерзанной совести. Она ждет меня. Она верит, что я — её единственный защитник, не зная, какой ценой этот «защитник» покупает ей завтрашний день.

И от этого понимания мне хотелось выть в голос, разбить плитку в этой ванной и содрать с себя кожу прямо здесь, чтобы больше не чувствовать этой бесконечной, разъедающей грязи.

Вода хлестала по моим плечам тугими, горячими струями. Я стоял, упершись лбом в холодный кафель, и чувствовал, как внутри меня медленно ворочается тяжелый, склизкий ком брезгливости. Но стоило мне на секунду закрыть глаза, пытаясь выровнять дыхание и выкинуть из головы грязные стоны Инги, как стеклянная дверь душевой кабины с тихим, предвещающим беду стуком отъехала в сторону.

Инга стояла на пороге, абсолютно нагая, бесцеремонно и хищно разглядывая моё тело сквозь густую пелену пара. В её взгляде не было нежности — только хозяйская оценка купленного имущества.

— Я же сказал — я хочу побыть один. Выйди, Инга, — выцедил я сквозь плотно сжатые зубы, не оборачиваясь, чувствуя, как кулаки непроизвольно сжимаются.

— Брось, Янни. Ты натянут, как струна на гребаной виолончели, того и гляди лопнешь и кого-нибудь порежешь. Расслабься, мальчик, я здесь не для нотаций, — она вошла внутрь, игнорируя брызги, попадавшие на её лицо и высокую прическу. — Я вижу, как ты дергаешься под моими руками. Тебе нужно выпустить пар, иначе ты сожрешь себя сам.

Я хотел толкнуть её, вышвырнуть вон из кабины, закричать, что она мне противна, но силы — и физические, и моральные — окончательно иссякли в гостевой спальне. Я был пуст. Инга медленно, с кошачьей грацией опустилась передо мной на колени прямо на мокрый, скользкий кафель, подставляя плечи под струи воды. Когда её губы коснулись моей кожи, я непроизвольно вздрогнул всем телом, едва не отшатнувшись.

В голове мгновенно, яркой вспышкой, пронеслась та сцена в ванной с Тасей: дикая, ослепляющая боль, мой собственный нечеловеческий крик и металлический вкус крови во рту. Фантомный страх лишил меня воздуха на секунду — мышцы паха судорожно сократились, я ждал удара, ждал, что меня снова попытаются искалечить, лишить мужского естества. Но Инга... Инга знала своё дело слишком хорошо. Её движения были мягкими, профессионально-уверенными, полностью лишенными той первобытной, праведной ненависти, которую я встретил на корабле и в этом доме.

Я прислонился затылком к холодной стене, чувствуя, как смешанная с мылом вода стекает по груди, и наконец позволил себе выдохнуть этот застрявший в легких страх. Пальцы сами собой зарылись в её мокрые волосы, сжимая их, направляя её ритм. Это было технично. Это было привычно. Это было, в конце концов, безопасно. После Таси я больше не решался просить женщину о таком — страх лишиться достоинства из-за одного движения челюстей засел глубоко под коркой головного мозга, пульсируя там красной тревогой. Инга стала моей суррогатной отдушиной, грязным, вонючим, но надежным громоотводом для накопившегося напряжения.

Я смотрел на неё сверху вниз, сквозь полуопущенные ресницы и капли воды, и чувствовал, как к физическому расслаблению примешивается густая, вязкая брезгливость, от которой хотелось вывернуть желудок. Наркотики, бесконечные оргии в «Цитадели» и вечный «праздник» выжигали Ингу изнутри десятилетиями. Свет мощных ламп в душевой был безжалостен к её увяданию: под слоем смытой косметики и следами дорогих подтяжек отчетливо проглядывала дряблая, землистого цвета кожа. Ей не было и сорока, но сейчас, в этом сыром, бездушном тумане, она выглядела на все пятьдесят с гаком. Жалкое, отталкивающее зрелище — руины женщины, отчаянно пытающейся удержать ускользающую власть над молодыми телами с помощью денег и шантажа.

«Какого черта, Инга?» — пронеслось в моей голове, пока я смотрел на её макушку. — «Что заставило тебя променять нормальную жизнь на это дерьмо?»

Я обвел взглядом дорогую плитку, импортную сантехнику. Этот дом её родителей... Они явно не были бедняками, судя по антиквариату в гостиной. У неё в юности было всё: статус, поддержка, возможность стать кем угодно. Но она выбрала гниль моего отца, выбрала «дорожки» кокаина в туалетах клубов и постели грязных наемников. Она сама, добровольно и радостно, шагнула в этот ад, в то время как Тасю в него затащили силой, ломая ей хребет.

Когда я кончил, Инга медленно поднялась, вытирая рот тыльной стороной ладони и победно, почти издевательски улыбаясь. Она видела моё лицо. Она знала, что я её презираю, и это доставляло ей особое удовольствие.

— Вот теперь ты хотя бы отдаленно похож на живого человека, а не на манекен, — она небрежно потрепала меня по щеке, и этот жест показался мне верхом унижения. Словно она похвалила дрессированного пса за выполненную команду.

Я стоял под струями воды еще пару минут после её ухода, чувствуя, как внутри всё окончательно вымерзает. Каждое прикосновение Инги, каждый её сальный взгляд — всё это было той страшной ценой, которую я ежедневно платил за право просто находиться в одной комнате с Тасей.

Мы вышли из душевой. Я молча набросил тяжелый махровый халат, стараясь даже не смотреть в сторону Инги, которая бесцеремонно вытиралась моим полотенцем, капая водой на дорогой паркет. В её движениях сквозила ленивая, сытая удовлетворенность хищника, который только что плотно пообедал молодой дичью.

— Что с документами? — я прервал тишину, резко затягивая пояс халата на талии. — Мы слишком долго засиделись в этой норе. Кольцо сжимается, Инга. Пора уходить из города.

Инга замерла, её лицо на миг стало жестким и серьезным, а под глазами обозначились глубокие, темные тени хронической усталости.

— Паспорта с новыми биометрическими данными будут готовы не раньше пятнадцатого декабря, Янни. Не раньше, как бы ты ни зудел, — она раздраженно отбросила влажное полотенце в кресло. — Твой братец Лёха — сумасшедший пес. Он вставляет палки в каждое гребаное колесо в теневом секторе. Он перекрыл почти все каналы вывоза в городе, шныряет со своими псами по всем конторам, где делают левые доки. А старик... Костыль-старший реально рвет и мечет. Заказчики из «черного сектора» прижали его к стенке так, что у него искры из глаз летят. Им не нужны оправдания, Ян. Им нужен товар. Им нужна Таисия Картамазова. И старик готов выжечь этот город до основания, лишь бы найти вас и не потерять свою репутацию перед международным синдикатом. Если они его сольют — он труп.

Я молча кивнул, переваривая информацию. Значит, у нас есть еще время. И значит, опасность дышит нам прямо в затылок.

— Понял. Что еще? — я посмотрел на неё в упор, пытаясь понять, не врет ли она.

— Пока всё. Сиди тихо, не высовывайся даже во двор, — Инга начала быстро одеваться, натягивая свои вульгарные, обтягивающие шмотки. — Я поехала обратно в город, пока Лёхины ищейки не засекли мою машину у этого дома. Если они узнают про дом моих родителей — нам всем конец.

Она уже направилась к выходу из спальни, но на самом пороге внезапно остановилась, словно что-то вспомнив. Возле двери, на старом комоде, стоял огромный, потрепанный временем белый медведь. Мех у него местами свалялся и пожелтел, а один стеклянный глаз смотрел куда-то в пустоту с немой, жутковатой укоризной. Вид у игрушки был настолько неуместным в этом стерильном доме, что я невольно нахмурился.

— Это еще что за старье? — я непонимающе перевел взгляд на Ингу. — Ты решила заняться сбором мусора на свалках? Зачем это здесь?

Инга криво усмехнулась, в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на горькую, выжженную насмешку над самой собой.

— Это не мусор, Янни. Это привет из настоящего прошлого. Этот медведь принадлежал Лере — матери Таси. Личный подарок Артёма Картамаза в дни их «великой любви». Когда Лера восемнадцать лет назад уезжала отсюда в новую жизнь, пытаясь смыть с себя всё, что сделал с ней ваш кумир, она не смогла его выкинуть. Рука не поднялась. Но и забрать с собой, в новую семью к мужу-мусору, тоже не решилась — слишком много боли и крови в этой игрушке. Перед самым отъездом она оставила коробку с вещами у моих родителей. Всё это время он пылился на чердаке, пока я о нем не вспомнила.

Она сделала паузу, глядя на медведя почти с ненавистью.

— Отдай его девчонке. Пусть посмотрит, что её мать когда-то тоже умела... принимать подарки от насильников. Может, это сделает её чуть посговорчивее в твоей постели. Гены — штука сильная.

Инга развернулась и вышла, громко цокая каблуками по паркету. Я остался один, глядя на этого огромного, нелепого зверя. Внутри шевельнулось странное чувство — смесь жалости, злости и какого-то мистического страха. Картамаз подарил его Лере, а теперь этот медведь вернулся к их дочери, которая заперта в доме у сына человека, разрушившего их жизни. Круг замкнулся.

Я подошел к комоду и поднял игрушку. Медведь был неожиданно тяжелым и пах пылью, нафталином и каким-то очень старым, почти выветрившимся парфюмом, который, возможно, когда-то носила мать Таси.

«Ну что, Таисия Артёмовна», — подумал я, направляясь к её комнате через темный коридор. — «Посмотрим, узнаешь ли ты кровь своих родителей в этом куске меха».

Я вошел в комнату Таси, стараясь ступать как можно тише, но половицы всё равно предательски скрипнули под моим весом. Тася сидела на самом краю кровати, обхватив плечи руками и уставившись в одну точку на стене. Сердце болезненно сжалось. Она выглядела лишь тенью той девчонки, что когда-то звонко смеялась на заднем дворе приюта. Худая, почти прозрачная, с острыми, выпирающими ключицами. Истощенная не только голодом, но и тишиной, которую я сам на неё обрушил в качестве наказания.

«Это временно», — упрямо заладил я про себя, как заклинание. — «Она привыкнет. Просто нужно время и терпение».

Я вспомнил историю Леры и Артёма, которую рассказала Инга. Если мать Таси, будучи совсем девчонкой, смогла простить Картамаза, если она жила с насильником и полюбила его, то и у нас всё получится. Ведь Тася любила меня. Я знал это. Эта любовь никуда не делась, она просто затаилась глубоко под слоем боли. Я вылечу её. Я стану её миром.

Я подошел ближе, держа перед собой огромного белого медведя.

— Смотри, что я тебе принес, — тихо произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче.

Тася медленно, словно через силу, перевела взгляд на медведя. В её глазах не было ни радости, ни интереса — только тупое, безжизненное удивление. Она не шелохнулась, и мне пришлось самому положить тяжелого зверя ей на колени.

— Откуда это? — её голос был едва слышным, надтреснутым от долгого молчания.

— Это подарок из твоего настоящего прошлого, Тась, — я присел на корточки перед ней, стараясь поймать её ускользающий взгляд. — Этот медведь принадлежал твоей матери, Лере. Его подарил ей твой отец, Артём Картамаз. Это всё, что осталось от них в этом городе. И... ты.

Я увидел, как по её лицу пробежала судорога. Бледные губы задрожали, а в расширенных зрачках отразилась целая буря: неверие, ужас и какая-то дикая, животная надежда. Она медленно потянулась к медведю, кончиками пальцев касаясь его пожелтевшего меха, словно боялась, что он исчезнет.

— Да, — твердо сказал я, опережая её вопрос. — Мы прячемся не в случайном месте. Это дом твоих родственников. Здесь ты на своей земле, Тася. Ты дома. В безопасности.

Тася резко, судорожно выдохнула и с какой-то исступленной силой прижала медведя к себе, буквально утыкаясь лицом в его старый мех. Её плечи мелко задрожали. Она пыталась скрыть слезы, давясь ими, пряча свою слабость в этой старой игрушке, которая пахла не тюрьмой, а семьей, которой у неё никогда не было.

Я смотрел на неё, и внутри меня всё переворачивалось от противоречивых чувств. Мне хотелось обнять её, но после душа с Ингой я чувствовал себя слишком грязным, чтобы прикасаться к этому моменту её горя. Её слезы были священными, а я... я был лишь тюремщиком, который принес ей весть о похороненном прошлом.

— Я пойду... — я поднялся, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Пойду приготовлю ужин. Тебе нужно есть. Посиди пока одна... поговори с ним.

Я вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. За моей спиной раздался первый, по-настоящему громкий и надрывный всхлип. Она оплакивала всё, что потеряла, а я стоял в темном коридоре, понимая, что теперь я — её единственный мост в реальность.