Глава 20

Алексей Костылев

Тьма в моем сне была не просто отсутствием света. Она была плотной, осязаемой субстанцией, которая липла к коже холодным мазутом, забивалась в ноздри и легкие, мешая сделать полноценный вдох. Я шел на ощупь, не чувствуя под ногами никакой опоры, словно парил в бездонном вакууме. Вокруг не было ничего, кроме глухого, утробного рыка, от которого вибрировали внутренности, и прерывистого, металлического звона. Этот звук — сухой, режущий — нарастал с каждой секундой, ввинчиваясь в кости и заставляя первобытные инстинкты орать об агонии.

Внезапно тьма впереди лопнула, как перезрелый нарыв, выхватив из пустоты огромную стальную клетку. Прутья толщиной в мужское запястье, каленый, потемневший от времени металл. В самом центре этого зверинца стоял он.

Артём Картамаз.

Он выглядел именно так, каким запечатлелся в моей детской памяти в те редкие моменты, когда приезжал в наш приют. Высокий, широкоплечий, с тем самым тяжелым, свинцовым взглядом, который прошивал насквозь любую ложь. Ему было двадцать четыре — ровно столько, сколько мне сейчас. Но передо мной стоял не ровесник. Передо мной высился титан, сошедший с икон моего изломанного детства. Человек, на которого я втайне молился в темных углах детдома, пока мой собственный папаша-ублюдок втирал мне в предплечья окурки «беломора».

Артём молчал. Но его молчание было громче любого крика. Его взгляд, ледяной и абсолютно пустой, был пропитан таким лютым, ветхозаветным осуждением, что я невольно попятился, едва не упав. Горький ком встал поперек горла, мешая даже выдавить жалкое извинение. За что я должен был просить прощения? За то, что не уберег его единственную дочь? За то, что позволил родному брату превратиться в ту самую гниль, которую Артём всю жизнь выжигал каленым железом? За то, что сам стал цепным псом системы, которая его уничтожила?

Картина резко дернулась, как зажеванная старая кинопленка. Перед клеткой, спиной ко мне, соткались из серого тумана две фигуры. Ян и Инга. Они о чем-то лихорадочно, до хрипа шептались, размахивали руками, указывая на Артёма, но я не слышал ни единого звука. Я находился под непроницаемым стеклянным куполом. Абсолютный вакуум.

Артём медленно перевел свой тяжелый взгляд на них. Его лицо исказилось, превращаясь в маску первобытного, хтонического гнева. Это не была просто человеческая злость — это была чистая, концентрированная ненависть мертвеца к тем, кто оскверняет его кровь. Он издал звериный, утробный рык и всем телом бросился на решетку. Стальные прутья застонали под его пальцами, вся клетка содрогнулась от чудовищных ударов.

Ян и Инга отшатнулись в неописуемом, животном испуге. Инга что-то беззвучно кричала, закрывая лицо ладонями, её губы мелко дрожали, по щекам размазанной тушью текли слезы, но тишина вокруг меня оставалась нерушимой. Только голос Артёма — гулкий, многократный, бьющий отовсюду, словно из-под земли — заполнял всё пространство.

— Убью... Убью... Убью! — эхом раскатывалось в пустоте, вибрируя в моих зубах.

Он рвал каленый металл голыми руками, и я почувствовал, как по позвоночнику пробежал ледяной пот. Я боялся его. Боялся так, как никогда в жизни не боялся Костыля-старшего с его пытками. В этом гневе Картамаза была правда, которую я не мог вынести. Правда о моем бессилии.

— Лёха! Лёха, очнись, твою мать! Вставай! Резкий, болезненный толчок в плечо вышвырнул меня из липкого кошмара. Я дернулся всем телом, едва не пробив головой боковое стекло внедорожника. Тяжело, со свистом дыша, я прижал ладони к лицу, пытаясь физически стереть из памяти этот осуждающий взгляд. Кожа была мокрой и холодной.

— Приехали, — коротко бросил Валет, убирая руку с моего плеча. — Ты спишь как убитый, Лёх, аж зубами скрипишь на всю машину. Что там тебе снится в таком аду?

Я опустил руки и посмотрел в окно. За бронированным стеклом бесновалась бешеная декабрьская метель, почти полностью скрывая очертания старого, покосившегося забора и темный силуэт дома в глубине замерзшего леса. Мы сидели в машине — я и Валет, а чуть поодаль, в сером мареве, угадывался внедорожник Маркина.

— Приснится же всякая херня... — прохрипел я, нащупывая на заднем сиденье холодный металл автомата. Прикосновение к оружию немного успокоило.

Последний час мы буквально утюжили этот квадрат пригорода. Проверяли каждое заброшенное здание, каждый вонючий подвал, каждую точку, где могла затаиться крыса. Пусто. Мы находили только гниль, притоны, перепуганных нелегалов — всё это выгребалось бойцами под чистую, но главной цели не было. Ян словно испарился. Я обессиленно вышел из машины и опустился на обледенелую лавку возле какого-то подъезда, пока ребята паковали очередную партию «улова».

Щелчок зажигалки. Огонек на мгновение осветил мои дрожащие пальцы. Первая затяжка обожгла горло, но мысли в голове продолжали метаться, как загнанные звери. Перед глазами до сих пор стоял Артём. Его взгляд. Почему он пришел именно сейчас? За столько лет — ни разу, а тут явился как вестник апокалипсиса. И почему рядом с ним в этой клетке был Ян именно с Ингой? Не отец, не наши псы, а именно Инга.

Мозг плавился от хронической усталости и недосыпа, но интуиция выла раненой волчицей: этот сон не был игрой воображения. Это был указатель. Дорожная карта, начертанная кровью. В нескольких метрах от меня Маркин вполголоса разговаривал с Валетом. Кирилл выглядел серым от запредельного напряжения, его движения стали резкими, дергаными, как у взведенного курка. Я невольно уловил обрывок их диалога, который ветер доносил до меня клочьями.

—...мы тогда с Лерой решили, что в этом городе нам ловить больше нечего, — негромко говорил Кирилл, до хруста потирая переносицу. — Слишком много призраков Картамаза. После того ада, через который она прошла в девятнадцать, нужно было радикально сменить обстановку. Родители её тоже через пару лет подтянулись, жить в одном городе спокойнее... Родители Инги тоже тогда уехали, они дружили семьями. Пять лет как перебрались поближе к нам.

Я выпустил густую струю дыма, глядя в серую пустоту метели. Что-то в его словах зацепило мой слух, как рыболовный крючок.

— А дом? — подал я голос, не оборачиваясь. — Они его продали? Родительский дом Инги и Леры?

Кирилл повернулся ко мне, нахмурившись и щурясь от снега, словно пытаясь вынырнуть из своих тяжелых воспоминаний.

— Родители Леры — да, сразу избавились от участка, не хотели ничего помнить. А вот старики Инги... — он замялся, подбирая слова. — Нет, они оставили дом закрытым. Глупая надежда, понимаешь? Думали, дочь когда-нибудь одумается, вернется к нормальной жизни, в родные стены... Но, как видишь, Инга выбрала «Цитадель», кокаин и всё это дерьмо. Дом так и стоит на балансе семьи, заколоченный, в этом пригороде.

Я замер с дымящейся сигаретой в руке. Пазл в голове начал складываться с пугающей, тошнотворной скоростью. Сон. Клетка. Ян и Инга вместе. Артём, который рвал решетку именно в сторону этой парочки, словно пытаясь защитить кого-то за их спинами.

— Подождите... — я медленно поднялся с ледяной лавки, чувствуя, как по спине пробежал мощный электрический разряд. — Инга сейчас в СИЗО, мы её закрыли вместе со всей верхушкой. Отца прессуют по полной, вскрывают счета. Но мы, сука, ни разу не спросили её про Яна! Мы даже на секунду не допустили, что мой братец мог пойти к ней за помощью! Они же работали вместе в «Цитадели»!

Маркин застыл, его взгляд в мгновение ока стал острым и холодным, как скальпель хирурга.

— Лёха, ты хочешь сказать...

— Да я уверен в этом! — я отбросил окурок в снег и подорвался с места. — Ян не идиот, он бы не стал снимать квартиру через агентство или светиться в отелях. Ему нужно было место, о котором никто из нас не вспомнит. Заброшенный, официально пустующий родительский дом Инги — это идеальная нора! Там их никто не искал, потому что мы зациклились на оперативном поиске и не проверяли генеалогическое дерево Инги!

Валет коротко, грязно выругался, уже на ходу доставая ключи от внедорожника. Кирилл, обычно сдержанный и рассудительный, в сердцах со всей силы ударил кулаком по ладони.

— Какой же я кретин... Профессиональная деформация, — глухо бросил Маркин, и в его голосе послышался скрежет зубов. — Мы зарылись в протоколы допросов по наркотрафику, а ответ лежал в биографии семьи. Мы рванули к машине, буквально сметая на ходу бойцов спецназа.

— Если они там... и если он причинил ей хоть малейший вред... — Кирилл не договорил, его голос сорвался на тяжелый, клокочущий хрип. — Я лично его урою, мне плевать на законы и суды.

— Спокойно, Кирилл, — я запрыгнул на переднее сиденье, передергивая затвор автомата. Металл лязгнул, подтверждая мою решимость. — Сначала достанем её. Артём не зря мне приснился. Он показал, где прячется крыса. Мы идем за ней.

Машина взревела двигателем, срываясь с места и уходя в снежную пелену. Я смотрел вперед, и мне казалось, что сквозь лобовое стекло я всё еще вижу тот холодный взгляд Картамаза.

Дорога до окраины пролетела в каком-то вакуумном, гробовом молчании, которое лишь изредка прошивалось хриплым, рваным дыханием Кирилла и монотонным воем сирены. Валет выжимал из внедорожника всё возможное, взрезая колесами свежую метель, а я смотрел в окно и видел перед глазами только ту стальную клетку из сна. Артём Картамаз не просто снился мне — он кричал через время, указывая путь к своей дочери, которую я, как последний кретин, потерял из виду.

Когда машина с заносом затормозила у ржавых ворот старого двухэтажного дома, скрытого в густых зарослях обледенелого клена, последние сомнения испарились. Несмотря на заколоченные окна первого этажа и общий вид брошенного могильника, у калитки отчетливо виднелась свежая, едва припорошенная снегом тропинка. А из кирпичной трубы на крыше, почти сливаясь с серым небом, тянулся тонкий, едва заметный сизый дымок. Здесь жили. Прятались, как загнанные крысы в норе, которую весь город считал пустой уже пять лет.

— Работаем! Жестко! — выкрикнул Маркин, первым вылетая из салона еще до полной остановки. Его лицо превратилось в застывшую маску из каленого железа.

Мы вошли без предупреждения. Грохот выбитой вместе с петлями дубовой двери эхом разнесся по ледяному холлу первого этажа, поднимая в воздух вековую пыль. Бойцы спецназа мгновенно рассредоточились по комнатам, отсекая углы, но я не слышал их четких команд. Ноги сами несли меня вглубь этого проклятого дома, туда, где пахло не сыростью и старым деревом, а чем-то до боли знакомым и страшным — концентрированным запахом беды, который я научился распознавать еще в раннем детстве.

Я с размаху толкнул дверь в спальню в конце коридора и замер, забыв, как дышать.

В нос ударил приторный запах лавандового освежителя, перемешанный с едким, застарелым потом и металлическим духом свежей крови. Мой взгляд лихорадочно задвигался по пространству: смятая, перевороченная постель со следами борьбы, на полу — брошенный, нелепый старый белый медведь с одним стеклянным глазом, выглядевший здесь как оскверненная святыня. И цепь. Длинная, зловещая стальная цепь с калеными звеньями. Один её конец был намертво, с мясом, прикручен анкерными болтами к массивному изголовью, а второй... второй уходил в приоткрытую дверь ванной комнаты, звеня по кафелю при каждом моем шаге.

Все звуки вокруг мгновенно смолкли, словно кто-то вывернул регулятор громкости мира до нуля. Я почувствовал, как мои руки, привыкшие к отдаче и тяжести автомата, начали мелко, неуправляемо дрожать. Походка стала неверной, ватной. Я медленно, шаг за шагом, двинулся вдоль этой цепи, физически ощущая, как каждый метр приближает меня к окончательному краху.

Я толкнул дверь ванной.

Картина, открывшаяся мне, ударила под дых сильнее любого калибра. На холодном, белом кафеле, в густой, темной и уже начавшей подсыхать по краям луже багровой крови, сидели двое. Ян — без футболки, в одних испачканных джинсах, мертвенно-бледный, с глубоким, зияющим порезом на левом запястье. И Тася.

Она была в его серой футболке, которая теперь висела на ней грязным мешком, обнажая пугающе острые, выпирающие ключицы. За эти полтора месяца от моей живой, искрящейся, дерзкой девочки осталась только прозрачная, почти невесомая тень. Лицо осунулось так, что скулы казались острыми лезвиями, кожа приобрела оттенок мокрого мела, а под закрытыми веками залегли глубокие черные провалы. Они сидели в обнимку, прислонившись спинами к стене. Ян из последних сил прижимал её к себе окровавленной рукой, а её голова бессильно, как у сломанной куклы, покоилась на его плече. Оба были без сознания. Оба находились на той тонкой грани, за которой начинается вечность. Мир окончательно рухнул, разлетевшись на миллионы острых осколков. Я не слышал собственного хриплого крика, когда рванулся к ним, падая на колени прямо в липкую кровь.

— Тася! Таська, маленькая, открой глаза! Умоляю тебя! — мой голос хрипел, срываясь на животный скулеж.

Я лихорадочно сорвал с её лодыжки стальное кольцо, чувствуя, какая она холодная, почти ледяная на ощупь. Её тело было таким легким, таким изможденным, что мне казалось — если я сожму её чуть сильнее, она просто рассыплется в моих руках в пепел.

В ту же секунду в тесное, пропахшее смертью пространство ванной влетели Кирилл и Валет. Маркин, увидев дочь в таком состоянии, на мгновение застыл, его лицо перекосилось от нечеловеческой, немой боли, но многолетний профессионализм и инстинкт отца-защитника взяли верх. Он тут же вцепился в рацию, вызывая реанимацию «на себя», диктуя координаты с такой неистовой яростью, словно от громкости его команд зависело, сделает ли она следующий вдох.

Валет упал на колени рядом с Яном, мгновенно накладывая жгут на его изуродованное запястье и проверяя пульс на сонной артерии.

— Пульс нитевидный, почти не прощупывается, но есть! — крикнул он, оборачиваясь к нам. — Лёха, он еще дышит! Шанс есть!

Я даже не посмотрел в сторону брата. В эту секунду во мне не осталось ни капли родственной связи — только выжигающая, первобытная ненависть к существу, которое сотворило этот ад с единственным светлым человеком в моей жизни. Я прижимал Тасю к своей груди, пытаясь согреть её своим телом, своим дыханием, закрывая собой от этого страшного кафеля и удушливого запаха меди. Она была в глубоком обмороке, её дыхание было едва уловимым, поверхностным, словно она уже видела берег на той стороне.

— Только не умирай... Не смей, слышишь? — шептал я ей в висок, закрывая глаза, не замечая, как мои собственные горячие слезы капают на её мертвенно-бледный лоб, смывая пятна крови. — Слышишь, Тась? Я здесь. Я нашел тебя. Я больше никогда тебя не отпущу. Пожалуйста, просто дыши...

Вдалеке, сквозь завывание ледяной метели и треск раций, послышался первый, еще далекий звук приближающихся сирен реанимобилей. Помощь была близко, она летела по трассе, разгоняя тьму мигалками, но здесь, в этой тесной ванной, время словно замерзло в кристалл, мучительно отсчитывая последние секунды в битве между жизнью и окончательной тьмой.