Глава 6

– Значит так, мразь. Второй раз дело провалишь, воткну тебе нож в живот и буду его вращать, наматывая твои вонючие кишки на лезвие столько раз, насколько хватит у тебя жизни. Веришь?

У говорившего было массивное сложение тела, мощная шея, широкие плечи, почти никогда не меняющееся выражение лица, а главное, холодные, немигающие глаза; еще Слепень отметил, уже в который раз, неуловимый акцент в словах убийцы.

– Верю. Как не верить, – пробормотал уголовник, который действительно знал, на что способен этот человек. – Мне бы только отлежаться пару дней. Этот сучонок, похоже, мне ребра поломал. Вздохнуть больно.

– Гостиницу «Метрополь» знаешь? – спросил здоровяк, проигнорировав жалобы бандита.

– А то! Слышал, что там бобры знатные водятся, только нашему брату туда хода нет. Агенты-суки пасут поляну…

– Запомнил американского пацана?

– Еще как. Что, падлу мелкую на перо надо поставить? Так это с нашим большим удовольствием.

– Возьмешь пару толковых ребятишек и покажешь им американца. Пусть походят за ним. Мне надо знать, куда и зачем пойдет. Пусть отмечают все, вплоть до мелочей, а сам завтра к вечеру будь на хате у Машки Рюмки. Подойду, расскажешь, что и как. Все понял?

– Понял. Сделаю, как надо.

Стоило бандиту с кривой от боли физиономией завернуть за угол, как мужчина развернулся и пошел по улице в противоположную сторону, при этом он умело проверялся, сразу чувствовалась выучка человека, которому приходилось уходить от служб наблюдения. Это умение и другие навыки диверсанта бывший немец с Поволжья получил в специальной школе «Бранденбург – 800», как и свое новое имя. Михаэль Вагнер. Для него война началась на два дня раньше, 20 июня, когда его в составе группы диверсантов сбросили в тыл Красной армии. Следующие два года он участвовал в различного рода спецоперациях на оккупированных территориях. Какое-то время даже довелось командовать ротой, участвуя в антипартизанских операциях, пока в середине сорок четвертого года его не отозвали и не направили на должность старшего инструктора в одну из разведывательных школ в Баварии. Правда, делиться опытом ему пришлось недолго, и вскоре он получил новое назначение, вот только уже понял, что война проиграна, и предпочел дезертировать. Спустя трое суток он уже сидел в одном из кафе Берна, где заказал кофе и сделал один звонок. Это было место и номер телефона, который ему дал для явки барон Генрих фон Людвиг, заместитель начальника той самой разведывательной школы, в которой он был инструктором. В свое время они выяснили, что являются единомышленниками, придя к выводу, что пришло время заняться своей личной судьбой.

– Михаэль Вагнер? – перед его столиком остановился мужчина, бывший военный, как сразу определил бывший диверсант по его выправке.

– Да. С кем имею…

– Фридрих Зайдлиц, – перебив его, представился бывший военный. – Мне известно, что с вами говорил Барон, а раз вы здесь, значит, решили работать с нами. Я правильно понимаю?

– Правильно.

За все эти годы он побывал в семи странах, выполняя различные задания. Вагнер, в отличие от своих коллег, копил деньги, мечтая лет через пять выйти из дела, купить бар и зажить спокойно. О его мечтах знал его старый знакомый Генрих фон Людвиг, который привлек его к работе наемника, пообещав хорошие деньги. Сейчас барон взял себе новое имя Курт Хаген, чтобы, как он объяснил, не позорить память предков, и занимался исключительно подготовкой к операциям, не принимая участия в боевых действиях.

Вернувшись в Швейцарию после очередной операции, Вагнер сидел в кафе и пил кофе, когда к его столику подошел Хаген. Это было странно, так как они мало общались друг с другом, а если случалось, то только по служебной необходимости. Следующей неожиданностью для наемника стало предложение поехать в Россию. Работа казалась несложной, а условия были настолько хороши, что он дал согласие, невзирая на то, что когда-то поклялся никогда больше не возвращаться в советскую Россию. Риск действительно был, и немалый, потому что, пусть и не знал точно, он числился в списке военных преступников.

Теперь он, расставшись с уголовником Слепнем, бывший советский гражданин Михаил Садков, ставший Михаэлем Вагнером, в очередной раз перевоплотившись в кладовщика Василия Ивановича Зеленского, шел сейчас поздним зимним вечером по одной из улиц Москвы. Убедившись в отсутствии слежки, завернул за угол и подошел к легковому автомобилю, стоявшему у тротуара. Открыл переднюю дверцу и сел рядом с водителем, который явно скрывал свое лицо. Несмотря на холод, на нем была шляпа, низко надвинутая на лицо, и поднят воротник пальто, для того чтобы скрыть лицо. Хозяин автомобиля даже не посмотрел на того, кто сел рядом с ним, а только лаконично спросил:

– Книга?

– Нет книги. Вы в курсе, что к художнику собирались прийти американцы?

– Это плохо, – ровным голосом, словно ничего не случилось, сказал водитель. – Что случилось?

– Уголовники, по словам Слепня, сработали, как надо, и уже собирались уходить, как явились американцы. Баба, мужик и подросток. Все испортил мальчишка. Вырубил Резаного, потом сбил с ног и оглушил Слепня, убегавшего с книгой. Тот считает, что книга у подростка, так как, очнувшись, рядом с собой ее не нашел.

– Как мальчишка мог справиться с двумя матерыми уголовниками? Ты ему веришь?

– Я никому не верю, вот только сейчас он не врал.

– Это почему?

– Служил он какое-то время под моим началом. Стоит о его прошлом рассказать ворам или донести властям, так те или другие его враз шлепнут.

– А сам что?

– Была мысль подняться к художнику, но в этот момент из подъезда выбежал американский щенок, и почти сразу подъехала машина, из которой вылезли двое мужчин. К тому же на улице прохожих прибавилось. Не рискнул. Из разговора мальчишки с мужчиной удалось понять, что этого подростка зовут Майкл Валентайн.

– Валентайн, – водитель хмыкнул. – Что-то знакомое. Что там с Резаным?

– Не знаю. Слепень сказал, что тот захрипел и рухнул на пол, когда он делал ноги.

– Вспомнил! Точно. Тотализатор. Мальчишка-боксер. Ладно, об этом потом. Что ты сделал со Слепнем?

– Пока живой. Сказал, чтобы приставил за этим Майклом пару своих парней. Пусть проследят. Может, книга каким-то боком всплывет.

– Значит, книга у мальчишки. Вот только зачем он ее взял? – принялся рассуждать водитель. – Ее ценности он не знает. Мальчишка просто поднял книжку и прихватил с собой. Что дальше? Он ее кинет, скорее всего, где-то в мастерской. Ты понял, что надо сделать?

– Ясно. Сегодня же ночью, мы с Куртом снова обыщем мастерскую художника.

– Утром позвонишь, что и как, – незнакомец на какое-то время задумался, потом добавил: – Куда тебя подбросить?

– Не надо. Я пешком.

Поздним вечером, после ужина, мы сидели за столом в номере Вильсонов и пили крепкий чай с малиновым вареньем и медом. Стоило Генри простудиться, как его жена начала метаться в поисках хорошего лекарства от простуды, и тогда я подсказал ей настоящий русский рецепт от простуды, который якобы нашел в одном из американских журналов. Мне самому уже надоело это наивное вранье, но как по-другому проявить свои обширные знания я пока не знал. Леди Вильсон мне не поверила, при этом заявив, что американские журналы нередко пишут всякую чепуху, и позвонила в посольство, жене одного из сотрудников, с которой недавно познакомилась. Та неожиданно подтвердила, что это действительно хорошее средство, а еще посоветовала Марии купить горчичный порошок и попарить своему благоверному ноги. Жена сенатора ее поблагодарила, но немного подумав, решила ограничиться чаем с вареньем.

Теперь, сидя за столом, мы обсуждали события сегодняшнего вечера. Мария все еще не могла отойти от кошмара, переживая его раз за разом, пока я не показал на бутылку коньяка, стоявшего на столе:

– Тетя Мария, вы излишне нервничаете. Может, выпьете для успокоения нервов?

– Я? Думаешь, поможет? – она на секунду задумалась. – Почему бы и нет?

Генри налил жене треть бокала, она, морщась, отпила, потом сделала еще глоток. Когда спустя пять минут бокал опустел, муж ей снова налил, а когда я уже уходил, миссис Вильсон была уже пьяна, но при этом почти спокойна.

Вернувшись в свой номер, скинул верхнюю одежду, после чего достал книгу и уселся в кресло, после чего стал медленно изучать ее, начиная с обложки и кончая последней страницей с датой издания и типографией, которая ее напечатала. Даже на первый взгляд книга была не новая и слегка потрепанная. Судя по всему, ее явно не один раз читали, об этом говорили подчеркнутые карандашом слова и фразы. Кроме этого, на полях страниц было семь коротких комментариев, типа: зря. Это лишнее. Особенно странным являлось то, что никаких указаний или сносок, к чему можно было отнести замечания на страницах, не было. Первый, пусть и детальный осмотр ничего не дал, тогда я решил изучить каждую страницу на свет, но начал с тех листов, где были подчеркнуты слова и фразы. Ничего не нашел, никаких особых пометок или намеков на выделенные слова или фразы. Отложив книгу, стал думать.

«Что мы имеем? Сказал бы, что это шпионские игры, так тут кое-что не вяжется. Ладно, начнем сначала. Уголовники пришли к художнику за книгой. Он ее сразу не отдал, поэтому они его пытали. Сразу напрашивается такой вопрос: на фига двум матерым уголовникам книга на немецком языке? Сомневаюсь, что они когда-нибудь слышали о Гете. Значит, их кто-то послал за ней. Дальше существует вероятность, что меня начнут отслеживать, если, конечно, этот кто-то сумел правильно оценить ситуацию и сделать соответствующие выводы. Если я правильно рассуждаю, то первый ход должен сделать противник. Теперь определимся по действующим лицам. Резаный. Если чекисты не будут вникать в это дело, а они, похоже, передали это дело милиции, то урка, если не дурак, следователю про книгу ничего не скажет. Ему, как вору, шпионская статья совсем не в масть, да и свалит все на Слепня. Насчет угрозы американцам? Так тут совсем все просто. Скажет, что хотел посмотреть на американские деньги, так как никогда их не видел, а тупые американцы меня не так поняли. Если он будет упорно стоять на своем, то ему дадут три-четыре года, и только потому, что он рецидивист. Этот вариант для меня самый предпочтительный, но если милиция размотает бандита и узнает, что все это случилось из-за какой-то книги, за дело возьмутся чекисты. Это плохой вариант. Особых доказательств у них на меня нет, но я буду находиться под подозрением, к тому же есть вероятность оказаться у них в подвале. Впрочем, завтра уже кое-что прояснится на допросе. Посмотрим, как поведет себя следователь. Теперь по книге. Может, ее уничтожить? Как у нас говорится: „нет человека – нет проблемы“. А если возьмут за горло? Нет, не буду с этим торопиться, только уберу куда подальше. Американское посольство? Можно, только я там никого не знаю, да и возникнут лишние вопросы. Может, тогда… у журналистов? Неплохая идея, но съездить в посольство прямо с утра необходимо. Если за мной следят, пусть знают, что я с пакетом вошел в посольство, а вышел без него. Решено. И на сегодня хватит».

Взяв книгу, я закрыл номер и отправился к журналистам. Из журналистов оказался только один Тейлор, сидевший за письменным столом. Он что-то черкал на листках, лежавших перед ним. Судя по всему, он сейчас лихорадочно правил свою статью. Журналист поднял голову и тут же опустил:

– Привет, чемпион! Завтра утром мне надо отправлять статью, поэтому, парень, сейчас не до тебя.

– А где Бен? – спросил я его, одновременно двигаясь и оглядывая их номер, в поисках подходящего тайника.

– Не знаю, – коротко ответил он, уже с головой уйдя в чтение текста.

В этот самый миг я увидел заваленный журналами и папками с вырезками журнальный столик, стоявший у стенки. Подойдя к нему, я оказался почти за спиной у Тейлора, который настолько был занят своей работой, что, похоже, забыл уже о моем существовании.

– Ты не против, если я полистаю журналы, лежащие на столике?

Он ничего не сказал и, похоже, даже не услышал меня, продолжая чиркать на бумаге ручкой. Две минуты – и книга уютно устроилась под небольшой стопкой газет и папкой с вырезками. Для приличия полистал журнал «Огонек», потом пробежал глазами по передовой статье старой, более чем месячной давности, газеты «Вечерняя Москва» от 31 декабря 1949 года.

«Разорвали цепи помещичье-капиталистического рабства Польша, Чехословакия, Болгария, Румыния, Албания, Венгрия. Сбросил с себя цепи империалистического и феодального гнета великий китайский народ. В эти знаменательные дни мы, советские люди, с особой любовью произносим имя Сталина. Ему, гениальному зодчему коммунизма, обязан наш народ, наша славная отчизна своими победами. И когда кремлевские куранты пробьют 12 часов, все советские люди от чистого сердца в едином порыве еще и еще раз скажут: Слава Сталину! Пусть долгие и долгие годы живет и здравствует наш вождь и учитель!

Новый, 1950, год не обещает ничего хорошего одряхлевшей капиталистической системе. На нее неумолимо надвигается экономический кризис. Лагерь разбойничьего империализма охвачен тревогой. Англо-американские монополисты и их подпевалы… Оголтелые империалисты усиливают свою подрывную деятельность… Эти коварные, ненасытные звери в образе людей куют оружие смерти… План Маршалла и злобная, разнузданная клевета на СССР – все это составные части агрессивного курса англо-американских поджигателей войны, направленного против СССР и стран народной демократии».

«А это разве не клевета?» – усмехнулся я, прочитав эти строки.

Отложив газету, поднялся.

– Ладно, я пошел.

Ответом стал резко-раздраженный взмах руки: иди уже, парень, не мешай.

Утром съездил в посольство, тем более что был повод. Вчера вечером нам звонили в отель, сообщив, что пришла свежая пресса и для нас отложили несколько экземпляров газет и журналов. Еще на пути в посольство, проверившись на маршруте, заметил «хвост» в лице паренька лет четырнадцати, уголовного вида. Забрал несколько газет и журналов для мающегося от скуки Генри, на обратном маршруте я снова засек того же парня. Сделал вид, что ничего не заметил, вернулся в отель. Зайдя к Вильсонам, отдал почту и застал конец их спора.

– Генри, твоя задача окончательно выздороветь перед поездкой в Ленинград, а с милицией я разберусь сама, – решительно заявила женщина.

– Милая, я чувствую себя намного лучше…

– Тебе нечего там делать, – сказала, как отрезала, Мария. – Пей чай с лимоном, пока горячий, а мы с Майклом собираемся и идем.

– Идем, – подтвердил я ее слова.

Такси высадило нас рядом с отделением милиции. При входе нам сразу бросился в глаза висевший в коридоре отделения большой плакат, где на фоне младшего сержанта милиции большими буквами был нарисован призыв-лозунг: «Работник милиции! Зорко охраняй народное достояние, это твой священный долг!»

Пока мы находились в милиции, мне постоянно приходилось натыкаться взглядом на плакаты, призывавшие к усилению бдительности, которые висели на каждом шагу и почти в каждом кабинете. На них партия и Сталин терпеливо разъясняли советским людям, что внутренние и внешние враги не примирились с существованием первого в мире государства рабочих и крестьян.

Под этими плакатами ходил самый разнообразный народ с серьезными, а кое-кто и с заплаканными лицами. Подойдя к окошку, над которым сверху было написано «дежурная часть», Уильямс передал лейтенанту наши повестки. Тот быстро пробежал их глазами, потом посмотрел на нас и громко задал глупый вопрос:

– Так это вы, что ли, американцы?

Шум в коридоре стих наполовину, после чего на нас уставилось два десятка любопытных глаз. Дежурный понял, что оплошал, покраснел и подозвал сержанта:

– Михайленко! Живо отведи граждан американцев в 211-й кабинет. Я сейчас туда позвоню.

Не успели мы подойти к означенному кабинету, как дверь открылась, и на пороге встал полный, грузный мужчина в темно-синей форме с дубовыми веточками в петлицах.

– Здравствуйте, граждане американцы. Кто из вас владеет русским языком?

– Здравствуйте. Я владею русским языком. Уильямс Локкарт, третий секретарь американского посольства. У меня есть право присутствовать при допросе американских граждан.

– Конечно-конечно, господин секретарь. Я старший следователь Метельский Иван Георгиевич. Пожалуйста, проходите в кабинет.

Стоило нам войти, как он сразу предложил нам давать показания в разных кабинетах. Когда секретарь посольства, поддерживаемый Марией, пытался объяснить, что подростка нельзя допрашивать без его родственницы, ему участливым, но тем не менее твердым тоном было сказано:

– Не волнуйтесь вы так, господин секретарь. У нас замечательные переводчики. К тому же когда придет время подписывать показания молодого человека, мы обязательно позовем вас, господин Локкарт, и госпожу Вильсон, для того чтобы вы оба лично заверили, что все официальные показания записаны правильно.

Уильямс попытался оспорить его слова, но мне это уже надоело, и я влез в их разговор:

– Хватит спорить. Я готов дать показания при чужом переводчике, но свою подпись поставлю в присутствии сотрудника посольства.

В качестве благодарности за решение вопроса я получил два недовольных взгляда людей, которые считали, что это прямое нарушение их прав, после чего нас развели по кабинетам.

В небольшом кабинете, куда меня провели, оказалось довольно многолюдно: следователь, переводчик и машинистка, сидевшая со своим орудием производства в углу. Осмотрелся по сторонам с нескрываемым любопытством, изображая подростка, впервые попавшего в полицейский участок другого государства. Прямо над головой следователя висел портрет Сталина, а на двух боковых стенах – плакаты «Строго храни государственную и военную тайну!» и «Не болтай у телефона. Болтун – находка для шпиона». Оценивающе пробежал глазами по мужчинам. Оба были подтянутыми и крепкими, как и их взгляды, что у одного, что у другого, были цепкими и острыми, несмотря фальшь доброжелательных улыбок. Переводчик, одетый в явно пошитый у портного темно-коричневый костюм, поздоровался и предложил мне сесть. Перед тем как начать допрос, следователь бросил быстрый взгляд на переводчика, словно спрашивал: можно начинать?

«Значит, все-таки ГБ», – отметил я и радостно заулыбался.

– Как тебя зовут, паренек? – спросил меня по-русски следователь и выжидающе, с прищуром, как в свое время Ленин смотрел на буржуазию, уставился на меня.

Чекист почему-то не стал спешить с переводом.

Я перевел непонимающий взгляд со следователя на переводчика, потом сказал:

– Не понимаю, что вы сказали.

Только после моих слов переводчик принялся за работу:

– Следователь спросил, как тебя зовут и как ты оказался в мастерской художника Полевого?

– Вы не представились. Как к вам можно обращаться, господа?

Переводчик бросил на меня удивленный взгляд. Парнишка оказался не так прост, как им показалось вначале. Следователь, в свою очередь, бросил на сотрудника ГБ непонимающий взгляд.

– Мы приносим свои извинения, мистер Валентайн. Это Глаголев Яков Сидорович, – и он показал на сидевшего за столом следователя, а затем представился сам: – Я Переверзев Николай Климович. Институт иностранных языков.

– Очень приятно. Меня зовут Майкл Валентайн, мы приехали с леди Вильсон и Уильямсом…

После моих первых слов сразу раздался перестук пишущей машинки. Я замер, развернулся, посмотрел на машинистку, снова повернулся и продолжил свой рассказ. При этом я старательно изображал волнение, не забывая жестикулировать и размахивать руками.

– Да не волнуйтесь вы так, Майкл. Мы же ни в чем вас не обвиняем, – подбодрил меня сотрудник ГБ, изображавший переводчика, стоило мне закончить свой рассказ. – Наоборот, считаем, что вы просто герой, раз сумели обезвредить опасного преступника.

– Знаете, я даже толком не помню всего, так тогда сильно переволновался, – смущенно признался я.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – увидев мой вопросительный взгляд, пояснил: – Это такая русская поговорка.

– О’кей, – согласился с ним я.

Следователь, пока мы разговаривали, хлопал глазами, не понимая, о чем мы говорим.

– Давай, Яша, дальше, – чекист-переводчик покровительственно предложил следователю продолжать допрос.

– Мистер Валентайн, если мы вас правильно поняли, сотрудник посольства Уильямс Локкарт собрал у всех бумажники и драгоценности миссис Вильсон, чтобы отдать их гражданину Савелию Закоркину, который угрожал вам револьвером?

Услышав перевод вопроса, я ответил:

– Да. Все так и было.

– Потом, судя по вашим словам, Закоркин понял, что руки у него заняты, и перебросил своему подельнику книгу, которую держал в левой руке, – услышав перевод, я кивнул головой в знак согласия. – И в тот момент, когда преступник отвлекся, вы бросились на бандита, толкнув американского гражданина Локкарта на Савелия Закоркина, после чего ударили последнего в кадык. Далее вы сказали, что кинулись вдогонку за вторым преступником. Зачем?

– Чтобы догнать его, а затем передать в руки правосудия, – заявил с гордым видом героя-победителя.

– Вы смелый человек, не каждый решится преследовать вооруженного преступника, – похвалил меня Глаголев. – Теперь расскажите нам, что произошло после того, как вы оглушили гражданина Слепцова.

– Ничего не произошло. Не успел я вскочить на ноги, как закричала тетя Мария, и я кинулся обратно.

– Значит, вы ничего не брали у гражданина Слепцова, а просто побежали обратно. Я вас правильно понял?

– Да.

– Где была в этот момент книга? – спросил меня следователь.

– Книга? – я сделал вид, что задумался. – Книга! Точно! Она была там. Лежала рядом с преступником.

– Так и запишем, – при этих словах следователь бросил быстрый взгляд на Переверзева.

«Видно, эта книга навела их на кое-какие мысли».

Мы еще минут пятнадцать уточняли детали, после чего переводчик сходил за Локкартом. Тот пришел не один, а вместе с леди Вильсон, которая, стоило ей переступить порог кабинета, сразу спросила:

– Майкл, ты как?

Я заверил обоих, что мои права не были нарушены, после чего секретарь, а за ним миссис Вильсон прочитали мои показания, после чего я их подписал. Попрощавшись, мы ушли.

– Майкл, как тебе пребывание в русском полицейском участке? – спросила меня Мария, когда мы ехали обратно в отель.

Я усмехнулся:

– Получил новые впечатления.

– Я тоже, но с большой радостью обошлась бы без них. Старая, обшарпанная мебель, дурацкие вопросы и грубые плакаты на стенах, нарисованные в три краски. Сплошное убожество!

На обратной дороге мы остановились у магазина-гастронома «Елисеевский» по просьбе Марии, которой неожиданно захотелось порадовать Генри чем-нибудь вкусненьким. Я думал, что мы ограничимся пирожными или конфетами к чаю. Как же! Женщина есть женщина, поэтому мы купили в «Елисеевском» пусть понемногу, но зато всяких разных продуктов: севрюгу, ветчину, крепкие соленые огурчики, сырокопченый рулет, нежную языковую колбасу и ароматный швейцарский сыр. В довершение этого нами были куплены бутылка грузинского вина и конфеты «Мишка на Севере».

Вернувшись в отель, мы сразу пошли в номер Вильсонов. Стоило нам выложить покупки на стол, как сенатор, увидев, что мы принесли, стал удовлетворенно потирать руки. Рассказывая о визите в милицию, мы одновременно накрыли импровизированный стол, после чего принялись с аппетитом угощаться тем, что мог дать лучший коммерческий магазин Москвы. Сначала выпили за здоровье Генри, потом за хозяйку стола, но стоило мне хрустнуть соленым огурчиком, как я… вдруг неожиданно чихнул, потом еще раз и еще. Мария, ничего не говоря, выскочив из-за стола, скрылась в спальне, чтобы вернуться уже с термометром. Я не успел открыть рот, как она на меня строго прикрикнула:

– Даже не смей возражать! – и протянула мне градусник.

Сделав кислое лицо, взял градусник, затем сказал, что схожу в свой номер за носовым платком.

Вернувшись через несколько минут, я достал из-под мышки термометр и отдал Марии.

– Генри, это он от тебя заразился, – с горестным видом заявила Мария. – У него температура! Тридцать семь и три!

Мне очень не хотелось ехать в Ленинград, а простуда оказалась хоть и чисто случайным, но при этом прекрасным поводом никуда не ехать, и чтобы окончательно утвердить женщину в этом, я шумно высморкался.

Меня тут же заставили выпить еще один стакан чая с лимоном и медом, потом кривясь, я проглотил какой-то горький порошок, а в завершение всех процедур был отправлен в постель, в свой номер.

Когда ко мне перед завтраком зашли Вильсоны, я показал им градусник с температурой 37 градусов и сказал, что немного саднит горло, а так все хорошо. Мария сильно расстроилась, но я не дал ей заявить о том, что мы никуда не едем, сказав:

– Тетя Мария, за меня не волнуйтесь, езжайте себе спокойно. У меня жизнь только начинается, так что успею еще Ленинград посмотреть.

– Да при чем здесь этот город? За тобой уход нужен. Вдруг вечером температура поднимется?

– Я что, маленький? – и придал себе обиженный вид.

– Не маленький, но и не взрослый. Может, тебе все-таки переехать в посольство на время, а, Майкл? – начала сдаваться жена сенатора. – Там и врач есть. Он присмотрит за тобой.

– Нет, нет и еще раз нет. Что я там делать буду? Там скучно, одни надутые физиономии чиновников. Да не волнуйтесь вы так, тетя Мария. Если что, обращусь к Бену.

Судя по недовольному выражению, появившемуся на ее лице, я сейчас сказал лишнее. Как Бен, так и Грег, по мнению жены сенатора, в число благоразумных людей не входили, как она однажды про них выразилась: безответственные разгильдяи. Мария прекрасно знала, что я не разделяю ее любовь к искусству, а уж тем более к старинной архитектуре, поэтому понимала мое нежелание ехать. К тому же она уже успела убедиться, что я, когда надо, рассудительный и здравомыслящий, хотя временами и чересчур самостоятельный парень. Все это в немалой степени повлияло на ее решение оставить меня здесь, в Москве, но при этом, конечно, немалую роль здесь сыграло то, что ей самой очень хотелось посмотреть на «город Петра». В результате мы пришли к соглашению, которое нас обоих устроило: если у меня будет что-то серьезное, то я сразу созвонюсь с врачом в посольстве.

Теперь мы с Генри поменялись местами. Он поехал на экскурсию, а я остался сидеть в номере, изображая больного. Приехали оба в плохом настроении. Во-первых, все это время Мария беспокоилась обо мне, а во-вторых, она снова напоролась на категорический отказ переводчика показать им окраины Москвы. Похоже, она не так представляла поездку в советскую Россию. Еще в самом начале она попробовала разговорить нашего переводчика Веню Инокина, а в результате наткнулась на заученный текст о том, что Советский Союз – лучшая в мире страна, в которой нет бедных и богатых, а Сталин – вождь и гордость всех народов Советского Союза. На следующий день она сделала еще одну попытку продолжить расспросы бедного парня, но тут вмешался Генри, потребовав немедленно прекратить этот разговор. Мария обиделась на мужа, но, чтобы оставить за собой последнее слово, официально отказалась от помощи переводчика. После сегодняшней экскурсии она снова выразила свое негодование, как она образно это назвала, покушением на ее личную свободу, и Генри, похоже, решил закрыть этот вопрос раз и навсегда, прочитав ей лекцию о политическом и экономическом положении в советской России. О том, что он обладал соответствующей информацией, нетрудно было догадаться по его длительным беседам с американским и английским послами.

– Советская Россия опустила «железный занавес» по одной простой причине: ни правительство, ни партия, ни Сталин не могли объяснить советским людям, почему там, на Западе, люди лучше живут, чем в стране победившего социализма, где все принадлежит народу. Несмотря на то, что советские газеты и журналы усиленно пропагандируют радости жизни при социализме, в стране слишком много бывших фронтовиков, свидетелей благоустроенной жизни в других странах, через которые они прошли. Объяснить им было это очень трудно, поэтому, – объяснял ей Генри, – хоть мы и считаемся союзниками, нас старательно выставляют врагами и не подпускают к советским гражданам, объясняя это тем, что иностранцы почти все шпионы, которые пытаются выведать у них военные секреты. Как сказал мне как-то английский посол, «из русских с англичанами могут встречаться либо самоубийцы, либо работники ГБ».

– Я не знала, что все здесь настолько страшно, – в голосе Марии звучали виноватые нотки, также было видно по ее лицу, что она раскаивается о своих вспышках недовольства.

– Да, милая. У советской России сейчас очень сложное экономическое положение. Война нанесла чудовищный урон стране, но даже это не оправдывает того, что здесь происходит. Ты же сама видишь, как к нам относятся. В подтверждение скажу, что в 1947 году появился указ «О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами». Как тебе это, дорогая?

– Даже так?! – удивленно воскликнула Мария. – И что, их наказывали?

– Точно не могу сказать, но, как мне сказали компетентные люди: дело не раз доходило до тюремного заключения.

– Это ужасно!

– Власть народа, которой хвастаются большевистские политики, уже давно превратилась в диктатуру одного человека, Сталина. Крестьян насильно загнали в колхозы, а рабочие и инженеры не могут уволиться с заводов и фабрик по своему желанию. В этой стране все решает один человек – Сталин. Одним росчерком пера он больно ударил по народной гордости, сделав праздник Победы рабочим днем. Русские больше всех потеряли в этой войне, поэтому радость победы, осознание своей правоты и силы не должно умаляться, это было бы предательством по отношению к тем, кто отдал жизнь за Победу.

Честно говоря, я несколько оторопел, услышав подобные слова, так как думал, что для сенатора Россия – это страна оголтелых фанатиков-коммунистов, а на деле оказалось, что он умеет не просто видеть, но также анализировать и делать правильные выводы.

– Почему ты мне все это раньше не сказал, Генри?

– Чтобы полностью и окончательно осознать и понять все это, нужно приехать сюда, милая.

Какое-то время они еще посидели у меня, а потом пошли собираться в дорогу. Вечером мы попрощались, я проводил их до лифта, а затем вернулся в свой номер.

Мне было о чем подумать. После допроса в милиции стало ясно, что этим делом заинтересовалась госбезопасность. Правда, насколько глубоко они влезли в дело с книгой, было непонятно. Их вполне могли пристегнуть к этому делу из-за того, что в деле замешаны иностранцы.

«Сейчас те, кому нужна книга, будут стараться выйти на меня. Следить за мной уже начали, значит, они уверены, что книга у меня. Убийство художника и арест одного из бандитов должны их поторопить. Если они не совсем дураки, то должны понимать, что этим делом уже занимается милиция, а возможно и чекисты. В этом случае…» – додумать мне не дал стук в дверь.

Осторожно подойдя к двери, я спросил:

– Кто там?

Когда на мой вопрос не ответили, снова спросил, а когда не получил ответа, со всеми предосторожностями приоткрыл дверь и только потом выглянул. На полу, прямо перед дверью, лежал обычный конверт. Взял его за уголок, снова бросил взгляд по сторонам, закрыл дверь и только после этого вернулся в кресло, на котором сидел. Осторожно открыл конверт, потряс, после чего из него выпала половина листка бумаги. На нем была только одна, отпечатанная на машинке, фраза на английском: «Не отдашь книгу, убьем Вильсонов». Поднял листок, затем перевернул его. На обратной стороне была отпечатана короткая, но при этом четкая инструкция, в которой говорилось, когда и где мне надо передать книгу.

«Дело сдвинулось. Начнем с того, что они знают, где я живу, а главное, спокойно прошли в отель, где простому человеку хода нет. Те, кто имеет сюда доступ, знают, что здесь они попадают под негласное наблюдение и проходят проверку госбезопасности. Насчет моего адреса возможны два варианта. Первый. Проследили тем же вечером за нами, когда мы поехали в отель. Но в это мало верится. Вряд ли они стали так рисковать, да и как они могли узнать, в каком номере живу. Скорее всего, в тот момент, когда я выбежал на улицу, уголовников кто-то страховал и вполне мог слышать, как я назвал свое имя. Отсюда можно сделать вывод: человек, который смог выделить мое имя в быстром разговоре, шедшем на английском языке, знал частично или полностью этот язык. Это подтверждает грамотность записки и то, что эти люди сумели попасть в «Метрополь». Вот что еще интересно, записка появилась сразу после отъезда Вильсонов. Значит, люди, которым нужна книга, иностранцы. Кто знал об отъезде? Немногие, только несколько человек в нашем посольстве и мои приятели-журналисты. Хотя о поездке мог и Генри обмолвиться в английском посольстве. Если это так, то тогда непонятно, зачем куда-то ехать, к черту на кулички? Да и не стал бы иностранец связываться с уголовниками, ведь это прямая дорога на нары. Да, цепочка как-то не складывается. Впрочем, гадать бессмысленно. В любом случае угроза реальна, если судить по зверски убитому художнику, поэтому не стоит рисковать. Отдам книгу, и разбежались».

В кабинете начальника отдела было накурено, несмотря на открытую форточку, а так как на улице ветра не было, то сизая дымка плавала на уровне лица Сталина, изображенного на портрете, висевшем над креслом начальника. За массивным столом с зеленым сукном сидел хозяин кабинета Зарубин Иван Ильич. Перед ним на столе стояла большая медная квадратная чернильница, а рядом пресс-папье и пресс-бювар. Этот набор ему подарили к сорокалетию два года тому назад сотрудники его отдела. На столе для совещаний, за которым сейчас сидело четверо его сотрудников, лежало три коробки папирос и пепельница. Собрались они все здесь, в этом кабинете, для того, чтобы разобраться и понять, что делать с убийством на Заречной улице. Казалось бы, все просто, налет и убийство на квартире, это чисто уголовное дело, работа для милиции, вот только принесла нелегкая в этот самый момент американцев. В связи с этим начальство хотело знать: это простое совпадение или нечто большее, которое может вылиться в политическое дело с американскими шпионами.

На столе совещаний лежали копии допросов, снятых как с американцев, так и с гражданина Резаного. Все протоколы уже прошли через руки сотрудников отдела.

– Молчать я и сам могу, – нарушил тишину Иван Ильич. – Излагайте, товарищи, у кого есть какие-то идеи. Васик, начнем с тебя.

Коля Васик был самым молодым и неопытным сотрудником, не проработавшим в отделе и двух месяцев, но как уже все успели убедиться, паренек обладал большой фантазией и везде видел иностранных шпионов.

– Тут, конечно, многое непонятно, но я постараюсь исходить из фактов. Художник Полевой, возможно, был завербован американской разведкой и должен был передать зашифрованные сведения кому-то из американцев, которые пришли к нему под видом покупки картины. Сам факт того, что они пришли заранее, перед приходом возможных свидетелей, сотрудника Министерства внешней торговли и профессора – искусствоведа, как раз об этом и говорит. А вот грабители, как мне кажется, пришли к Полевому случайно. Об этом говорят показания бандита Резаного, в которых написано, что его подельник знал художника, и тот ему был должен денег. Когда хозяин мастерской сказал, что денег нет, Слепень озверел и достал нож. Если в словах Резаного есть доля правды, то Полевой каким-то боком связан с криминальным миром. О чем это говорит? Лишь о том, что такие люди легко становятся пособниками американских капиталистов, готовыми продать военные секреты…

– У тебя, Коля, изложенная версия только на твоей фантазии висит, – перебил Васика опытный оперативник, Сергей Владимирович Медведев. – Сколько раз тебе было сказано: не подгоняй ты факты под свои версии. Вот скажи мне, друг ситный, откуда у художника могут быть секретные сведения? Он что, военные объекты рисует? Ты его характеристику читал? Всю свою жизнь Полевой за советскую власть обеими руками был. На Гражданской воевал, да и во время Великой Отечественной войне в тылу не отсиживался. Две медали имеет. Да что там говорить! Не был он империалистическим агентом и точка! Так что твоя версия гроша ломаного не стоит. Скажу другое: сочетание событий сложилось, конечно, странное. Тут и уголовники, и убийство, и американцы. Все же мне думается, что американцы действительно приехали в мастерскую, чтобы посмотреть картины. Поясню свои слова. Я позвонил в ВОКС, где мне дали телефон их переводчика, Викентия Инокина. Он рассказал мне, что американцы прилетели в Советский Союз неделю тому назад, да и попали на эту самую выставку по его подсказке, а ему, в свою очередь, об этом сказала мать. Там, на выставке, они и познакомились с художником, входившим в состав идеологической комиссии, которая там же и работала. Если здесь и есть какая-то комбинация наших врагов, то, по моему разумению, она какая-то… слишком мудреная получается. У меня пока все.

Медведев был единственным человеком, кто здесь не курил, так как в юности занимался лыжами, быстро дошел до кандидата в мастера спорта, и ему пророчили хорошее спортивное будущее, вот только он решил по-другому. Все бросил и ушел на Финскую войну, хотя у него и была отсрочка. Был тяжело ранен в ногу, после чего обратной дороги в спорт у него уже не было. В комсомоле ему предложили пойти в школу НКВД. Потом была война. Он рвался на фронт, но его не отпускали, и он продолжал ловить немецких агентов – диверсантов и предателей, которых забрасывали в советский тыл. Снова был ранен. За военные заслуги был награжден медалью и орденом. Начальник очень ценил Медведева за его неординарный ум и за расчётливое спокойствие во время опасных ситуаций.

Иван Ильич пробежал глазами по своим сотрудникам, потом спросил:

– Больше никто ничего сказать не хочет?

– Иван Ильич, а что-либо конкретное по этим американцам есть? – вдруг неожиданно спросил его Медведев.

Начальник покопался в бумагах у себя на столе, потом нашел лист и положил перед собой.

– Все, что есть, вы читали в протоколах их допросов. Дополнительных сведений у нас немного, и те получены через наше консульство в Нью-Йорке. Так, посмотрим, что тут написано. Мария Вильсон, жена сенатора, богатая женщина, любящая искусство, приехала к нам, на две недели, как туристка, вместе с мужем и дальним родственником – подростком. Насколько нам известно на данный момент, она начинала карьеру в американском дипломатическом представительстве в Британии, потом ее перевели в Испанию, где познакомилась со своим будущим мужем Генри Вильсоном. В 1928 году она вернулась в Америку. Родила сына. Генри Вильсон спустя какое-то время тоже вернулся в Америку. Продолжая работать в государственном департаменте США, он занялся политикой, спустя несколько лет снова вернулся на дипломатическую службу. С 1937 по 1939 год работал в Испании. Снова вернувшись в Штаты, занялся политикой, но теперь уже вплотную. Его карьера медленно, но верно пошла вверх. Спустя пару лет стал сенатором, а затем и советником президента. Не думаю, что его жена может быть шпионом, но сбрасывать ее со счетов нельзя, так как бывший дипломат – это потенциальный разведчик. Теперь Майкл Валентайн. Сирота, родители погибли. Дальний родственник Вильсонов. Шестнадцать лет, давно занимается боксом. Шустрый паренек. Сумел познакомиться с Василием Сталиным. Правда, произошло это случайно, на ипподроме, на чемпионате Москвы по мотогонкам на льду. По этому факту есть рапорт сотрудников, наших коллег из наружки. Судя по отзывам людей, все, кто с ним сталкивался, говорят одно: обычный парень. Теперь Локкарт. У нас на него приличное досье, как-никак он уже восемь месяцев находится в Москве. Его отец возглавляет один из департаментов в Вашингтоне. Именно он и пристроил своего младшего сына в американское посольство. Три раза выезжал за пределы столицы, но только в составе делегаций. Сейчас его приставили временно к Марии Вильсон в качестве переводчика, но только из уважения к ее мужу, так как от назначенного им переводчика из ВОКСа она отказалась. В подозрительных контактах не был замечен, да и вообще он больше сидит в посольстве, чем бывает на улицах Москвы. Пока это все, что у нас есть по американцам. Если есть вопросы, задавайте, – начальник выждал паузу. – Если нет, тогда продолжим обсуждение.

– Разрешите мне? – снова поднялся Медведев.

– Давай, Сергей Владимирович.

– Меня удивил тот факт, что у Резаного, а это подтвердили все американцы, в левой руке была книга. Когда мы были в милиции, я разговорился с тамошними товарищами и случайно наткнулся на оперативника, который в свое время брал Резаного. Он сумел мне кое-что о нем рассказать. Так вот, Резаный имеет среди воров определенный авторитет и на ограбление мастерской художника никогда бы не пошел. Он только по первоходу сел с гоп-стопом, а дальше за ним были только серьезные дела: налеты на склады и инкассаторские машины. Как вы думаете, может такой бандит заинтересоваться книгой?

В воздухе повисла тишина. Хозяин кабинета пригладил несколько раз свои усы, потом задумчиво сказал:

– С книгой действительно неясно.

– Иван Ильич, может, имеет смысл забрать Резаного к себе? – спросил начальника Медведев. – Пробьем его по книге…

– Вот от тебя, Медведев, я этого не ожидал! – перебил его начальник. – А ты будто не знаешь, что они отдадут нам его только в том случае, если мы официально заберем это дело себе. Скажи мне: оно нам надо? У тебя что, своей работы мало?

– А что это за книга? – поинтересовался Одинцов Михаил Силантьевич, единственный из всех, кто начинал службу в Гражданскую войну в ЧК. Несмотря на возраст, он имел превосходную память и умел строить логические цепочки, как никто другой. – Что именно о ней известно?

– Ничего, Михаил Силантьевич, – ответил оперативник Алексей Морковкин, который почему-то по-детски стеснялся своей фамилии. – Был я сегодня в милиции по этому делу. Резаного там каждый день трясут, так и подумал, может, какие-то новые обстоятельства открылись, ан нет, стоит сволочь на своем крепко. Слепень резал, я здесь ни при чем. Вот только подтвердили ребята слова Сергея Владимировича: Резаный среди блатных в большом авторитете и пойти на простой грабеж просто не мог. Да и брать там нечего, в этой мастерской. Если так, то можно предположить, что они к нему за чем-то конкретным приходили. Решил я тогда съездить в Союз художников, поговорить с друзьями и коллегами Полевого. Все они в один голос говорят, что никакой связи с криминальным миром у художника быть не могло, тот был кристально честным человеком. Соседи по квартире говорят, что Полевой был очень скромен в быту, а часть своих денег отправлял родной сестре с двумя детишками, проживающей в Саратове. У нее муж на войне погиб. Трофим Ерохин, его хороший друг, сказал, что у него был брат – кадровый военный, дослужился до подполковника. После войны был оставлен комендантом в одном из немецких городков. Погиб при невыясненных обстоятельствах в марте 1946 года. У меня всё.

– Очень интересный факт. Сначала подполковник погиб при невыясненных обстоятельствах, потом был убит его брат. Это ниточка. Правда, разница в четыре года. Кстати, Алексей, как погиб художник? – неожиданно поинтересовался Одинцов у Морковкина.

– Плохо погиб. Изрезали эти сволочи его ножом.

– Значит, пытали, – подвел итог Одинцов. – А что они хотели от него?

– Думаете, книгу? – неуверенно спросил его Морковкин.

Михаил Силантьевич пожал плечами, после чего наступила тишина.

– Есть у кого еще замечания или предложения по этому делу? – спросил начальник, обводя взглядом своих сотрудников. – Нет? Тогда подведем итоги. Дело это мы на себя брать не будем, так как исходя из показаний Резаного и американцев, это чистой воды уголовщина. При этом отмести все странные факты напрочь не имеем права, а значит, приказываю создать оперативную группу, в которую войдут Медведев, Одинцов, Морковкин, Васик. Медведев – старший. Вы, Михаил Силантьевич, займитесь личностью брата Полевого. Узнайте все, что можно. Васик, ты будешь работать в связке с милицией. Они будут и дальше разматывать это дело, так что есть шанс, что смогут узнать что-то полезное для нас. Со своей стороны, я договорюсь со смежниками, кто работает по «Метрополю». Пусть отслеживают приход и уход Марии Вильсон и Майкла Валентайна. М-м-м… Вот еще. Васик, предупреди оперативников, если те выйдут на Слепня, чтобы никаких самостоятельных действий без нашего участия не проводили. Морковкин, как только будет нужно, сразу подключишься к делу. Медведев, ты контролируешь работу коллег. И последнее, товарищи. С вас текущей работы никто не снимал, поэтому каждый продолжает работать по своему плану.