Глава 10 Октябрь

– Ты меня совсем не хочешь видеть? – спросила я Ирину прямо, когда в очередной раз явилась к ней домой. Она словно нехотя пропустила меня к себе в квартиру, предложила мне чаю, и вот мы с ней уже расположились на кухне, как в прежние времена.

– Я тебя очень люблю, – уныло ответила сестра. – Но… мне стыдно. Мне ужасно стыдно. Я ведь чуть не стала жертвой мошенника.

– Это ему, жулику Аркадию, должно быть стыдно, а не тебе, – возразила я.

– Мне все равно стыдно, и я себе противна, – упрямо возразила сестра. – Я какая-то убогая. Я неудачница. Я не тебя ненавижу, Даш, а себя. Жила всю жизнь в розовых очках, реальности не замечала. Инфантильная и глупая. Мне так плохо… – она разрыдалась, я привычно вскочила, принялась ее обнимать. От Ирины резко и сильно пахло ментолом – тоже привычный, ставший обязательным запах успокоительного.

– Спасибо… Все, все, я не буду. – Она меня отстранила, вытерла слезы ладонью. – Пей чай, пока горячий, а то замерзла, поди… Сегодня утром снег шел. Первый снег. Уже растаял… Знаешь, я пыталась недавно поговорить с одним психологом, так он мне посоветовал пойти в онкоцентр, посмотреть, каково там людям. Или устроиться волонтером в хоспис. Чтобы воочию увидеть, что другим еще хуже живется… Но мне кажется, этот способ уже не работает. Раньше работал, теперь нет. Да и нехорошо это – «лечиться» о настоящих больных; головой уже надо понимать, что бывают такие беды, которые не чета твоей. И свои беды, пусть они и несмертельные, тоже принижать не надо, сравнивая их с другими. Ну, короче, этот метод с «посмотри на тех, кому реально плохо», когда на душе погано из-за собственных неудач, сломался уже, так мне кажется.

– Может быть, может быть…

Ирина всхлипнула, помолчала. Продолжила уже спокойно:

– Да не заменяет ничего любви. Эрзац-продукт все. Можно себя уговорить, что не надо мне ничего, у меня ж работа, хобби, я ж не одинока, у меня есть ты, я свободна и прочее… Но вот это ощущение, что жизнь кончена, не оставляет меня. Работодатели предпочитают более молодых, личную жизнь не устроить – ни замуж выйти, ни детей родить, климакс; здоровье начинает давать первые сбои, и тэ дэ, и тэ пэ. Если до пятидесяти женщина не успела устроить более-менее свою жизнь, изменить что-то в лучшую сторону, в дальнейшем такое практически невозможно. Возраст наивысшего расцвета человека со всеми его возможностями у меня закончился. Начинается возраст дожития.

– Кузя!!!

– Погоди, дослушай. Мне другой совет дали, более реальный, – провериться на депрессию, проверить уровни гормонов, витаминов, ферритина и прочее. А, и еще сказали, что не надо надрываться на работе и вообще надо стать «улиткой».

– Кем?! – испугалась я.

– Есть «девушка-босс» – которая пашет и пашет, доказывает постоянно, что она успешная. Выгорает эмоционально, физически устает… Не спит ночами, чтобы ее воспринимали как успешную. А «девушка-улитка» наплевала на карьерную гонку и живет без забот. Да, в финансах она может просесть, поскольку не надрывается на работе. Но «девушка-босс» потом отвалит кучу денег на врачей, восстанавливая свое здоровье. И вообще… Все стало как-то скучно и ненужно. Все прежние бытовые радости и покупки уже неинтересны, потеряли свою магию. Стали казаться глупыми и мелочными те блага, о которых мы раньше мечтали всю дорогу. Быстро гаснет фейерверк радости от шопинга, обладания дорогими вещами. Шубы мои висят в шкафу, уже никто в таких не ходит, коллекция духов потихоньку выветривается, бусы из камней – дорогих, натуральных – лежат в шкатулочке в дальнем ящике, и ни-че-го из этого мне больше не надо. Устала я. Да, и зачем я получала второе образование, ты мне можешь объяснить?

– Ага, понятно, у тебя упаднические настроения, – сказала я. – Но ты, Кузя, больше надрываешься, когда с утра до ночи занимаешься своими хобби. И денег на них сколько уходит… Или я зря все это говорю? – вдруг спохватилась я.

– Говори, говори, мы привыкли быть друг с другом откровенными, – махнула она рукой. – Я, быть может, скоро и хобби свои заброшу. На них действительно тратится очень много времени и сил. Как вторая работа у меня, по сути. Дарю, дарю всем свои игрушки, рисунки, поделки, на спектакли со своим участием в студию приглашаю… помнишь, я год в любительскую театральную студию ходила? Мы «Чайку» ставили и «Грозу». В «Грозе» я Кабаниху играла. А людям, может, этого не надо.

– Но, не исключено, ты без этих занятий ощутишь пустоту… и станет только хуже, – решительно произнесла я.

– Надо плыть по течению, – сказала Ирина. – И ничего не ждать. Ведь если ничего хорошего особо не ждешь, то и не разочаровываешься. А вот если веришь и ждешь, а оно не случается, то это больно. Так что при любом раскладе лучше быть реалистом и не верить в сказки. Моя главная ошибка – это то, что я верю, будто мужчины – существа разумные и что к ним надо относиться серьезно. Что они могут тоже дать серьезные отношения, серьезную любовь. А на самом деле мужчины – не особо умные, не особо умелые, довольно трусливые, а иногда просто нелепые, бестолковые мальчики. Хочешь – бери их, не хочешь – не бери. Но ждать, что серьезный мужчина придет с букетом роз и начнет серьезно и красиво ухаживать, чтобы увести тебя в красивую, серьезную, настоящую жизнь – это, Даша, фантастика. И извини за перебор слова «серьезный».

– Ты не права, – сказала я. – Не пытайся умалять мужчин и вообще любовь. А то получается история из серии «зелен виноград».

– Ой… тебе хорошо говорить, – усмехнулась сестра. – У тебя есть Саша. Он редкое сокровище.

– Мы с ним поссорились. Возможно, расстались навсегда.

Ирина даже побледнела.

– Ты шутишь? – испуганно спросила она. – Из-за чего вы поссорились?

– Из-за ерунды, конечно. Такие серьезные ссоры всегда происходят из-за ерунды, – ответила я, чувствуя, что улыбаюсь, и улыбка моя, наверное, выглядит сильно ассиметричной.

– Но он же, твой Саша, – практически идеальный!

– Да. Да, да, да. Он очень заботливый и бескорыстный. Он готов в горе и радости… он хоть сейчас в ЗАГС… Он красив, умен, молод. Если бы я читала книгу, где была бы описана подобная история, или смотрела бы кино с таким сюжетом, где про нас с Сашей, то меня бы ужасно взбесила главная героиня, которая ведет себя как я сейчас, бросая такого хорошего жениха. Я бы плевалась и возмущалась… Ну глупая же героиня, сама свое счастье упускает! Ей судьба на блюдечке «мистера Дарси» преподносит, принца на белом коне, а она нос воротит, понимаешь! Я сама себе удивляюсь, не понимаю себя…

– Ты любишь Сашу? – решительно спросила меня Ирина.

– Люблю. Но я его несколько раз назвала душнилой. И пауком.

– Как-как ты его обозвала?! Этого святого человека? Даша!!! Но ты же моя милая Даша, добрая девочка, ты не какая-то там стерва! Так оскорбить человека… – Ирина разволновалась не на шутку. – Хотя я знаю, что с тобой. После предательства Ильи ты теперь ни одному мужчине не можешь верить. Ну и после истории с Аркадием тоже… У тебя это все в подсознании застряло, ты боишься очередного предательства, я знаю.

– Почему мы все такие умные и такие несчастные при этом?! – истерично засмеялась я.

– Хочешь, я схожу к Саше, помирю вас?

– Не надо.

– Его же уведут! – еще больше распереживалась сестра. – В любой момент ему может встретиться девушка, которая в него вцепится и не отдаст обратно!

– Ну он не теленок на веревочке, чтобы его уводить… – уныло возразила я. – А если его так быстро смогут увести, то и ладно, смысл жалеть о таком «быстроуводимом».

– Логично, – немного успокоившись, вздохнула сестра. – И вообще… мне кажется, это всеобщее заблуждение, что мужчины любят стерв. Мужчины не любят стерв. Они не любят «голодных». А ты почему-то «не голодная», и меня удивляет, почему ты такая… Я вот точно «голодная», и мой «голод», наверное, издалека видно. Я про другой голод, не буквальный, конечно…

– Понимаю, о чем ты, – сказала я. – Но на самом деле я тоже «голодная», не думай. Другое дело, что я от этого «голода» не готова бросаться на любого мужчину. Меня больше пугает другое – что я с голодухи могу наесться какой-нибудь отравы и погибнуть.

– Ну надо же… На меня с Аркадием намекаешь? Как ты сумела меня тонко уколоть, – усмехнулась Ирина. – Пришла меня успокаивать и вместо того буквально вонзила в меня нож, прямо в сердце.

– Прости-прости-прости! – ужаснулась я самой себе.

– Да я знаю, что ты не со зла, и мы всегда были друг с другом откровенны и не боялись говорить друг другу правду, но почему же так больно сейчас…

* * *

Трель домофона. «Доставка? Что-то рано!» – забеспокоилась я.

– Кто там?

– Даша, это я, – услышала я из переговорного устройства голос Ильи. – Впусти меня, надо поговорить.

Несколько секунд я находилась словно в «зависшем» состоянии, затем нажала на кнопку, открывающую дверь в подъезд. Через пару минут появился Илья. Хотел меня поцеловать в щеку, но я инстинктивно отстранилась.

– Прости… по старой памяти, – с досадой произнес он. – Дежурная любезность. Ничего такого.

Он как будто изменился – немного похудел, какая-то новая стрижка, интересная… А ведь мы виделись всего пару недель назад в Клубе.

– Что это? – с удивлением огляделся он. – Ремонт?

– Да, сделали еще летом, – сказала я. – Саша все организовал. И знаешь, честно, мне стало легче жить. Здесь все уже сыпалось и разваливалось, и очень много напоминало о родителях. И вообще не о самых лучших временах. Временах упадка и скорби. Ну да ты и сам, если помнишь, сторонился моей квартиры, говорил о том, что тут витает запах смерти.

– Я не в буквальном смысле! И вообще я такого не говорил… – напрялся Илья.

– И говорил, и выражение лица всегда соответствующее корчил! – засмеялась я. – А Саша пришел и ремонт сделал. Не сам, конечно, не своими силами, а задействовав свою энергию…

– Ты меня уела. Он меня уел. Что такое любовь мужчины? Это готовность взять все возможные и невозможные риски, связанные с любимой женщиной, на себя, это готовность взять ее в жены. Не женятся, когда не любят. Я же вел себя как нелюбящий, показывал, что ты была для меня всего лишь игрушкой выходного дня… А это было совсем не так! Умные мужчины сразу, я извиняюсь, «столбят» свою любимую, надевают ей на палец кольцо, обозначают этим – она моя, остальные руки убрали подальше. Мужчина влюбленный прекрасно понимает, что если он не женится на своей единственной, то это сделает кто-то другой.

– Чай, кофе? – словно не услышав этих его слов, предложила я вежливо.

– Чай, пожалуйста.

Мы с Ильей расположились на кухне.

– И тут все новое, – огляделся он. – А я что, я не спорю, я себя словно со стороны сейчас увидел. Да, а где Саша?

– Наверное, у себя дома, – туманно ответила я. Решила не рассказывать Илье о том, что мы с Сашей расстались, и, возможно, навсегда. Потом подумала, что Саша при таком раскладе выглядел бы дурачком, которого использовали, а Илья – молодец, что не стал связываться с ремонтом в моей квартире. А я в этих обстоятельствах смотрелась расчетливой хищницей, использующей мужчин. «Хотя какая я хищница? – схватилась я за голову. – Надо вернуть Саше все деньги, что он потратил на ремонт, если не хватит, продать кое-что… или занять у Ирины».

– Что такое, тебе плохо? – встревожился Илья.

– Нет, все в порядке. Пей чай. Вот печеньки. Самодельные… Только размочи сначала, они жестковатые в этот раз получились. О чем ты хотел поговорить?

– Даш… мама призналась, что встречалась с тобой. – Илья попытался разломить печенье, затем, не мудрствуя лукаво, опустил его в чашку с чаем.

– Да, мы виделись, но это было давно. Уже не помню даже когда.

– Она теперь твой фанат.

– Перестань.

– Она не особо счастливый человек, всегда в работе…

– Да, она говорила об этом. – согласилась я. – И о том, что устала, хочет отдохнуть. На каком-то корабле с пенсионерами.

Илья засмеялся:

– Слышал эту историю с круизом для пожилых уже раз сто. Мама всегда работала, но без особой отдачи. Помню, твердила мне в детстве, чтобы я шел либо в повара, либо во врачи, либо устроился на кладбище.

– На кладбище?!

– Да, стал типа похоронным агентом, – невесело засмеялся Илья. – Мама говорит, что люди всегда будут есть, болеть и умирать. А значит, с этими тремя специальностями не пропадешь даже в самые трудные времена.

Я вдруг вспомнила монолог одного из рабочих, менявших унитаз в квартире:

– Сантехники еще без работы не останутся. Хороший сантехник зарабатывает очень хорошо. И хорошая медсестра тоже всегда в цене. Уколы и капельницы тоже всегда востребованы. Правда, нужна лицензия для частной практики. Я к тому, что многие профессии нужны.

– Ты не учитываешь прогресс, – возразил Илья. – Нейросети, новые технологии… Лекарства стали выпускать в удобной форме, чтобы медсестер приходилось меньше задействовать. Новые виды услуг! С одной стороны, все эти новации здорово облегчают жизнь, с другой – свобода и безделье сводят с ума. Если человек много работает, чтобы прокормить семью, ему не до душевных терзаний. После войны наши бабушки и выжившие мужчины не кончали жизнь самоубийством на почве душевных страданий, хотя материально жили тяжело. Потому что у них вера была в светлое будущее, у них была цель – отстроить, восстановить страну. А сейчас мы залипаем в интернете, копаемся в своих переживаниях. Работаем с трудом, сплошные стоны – когда же пятница! Семья? О нет, это слишком много усилий потребует… Во что мы все превратились? Вроде все в порядке у нас, а жить не хочется!

– Говори, пожалуйста, за себя, – вздрогнула я. – И вообще, ты сам себе противоречишь, заметил? Сам сказал, что твоя мама много работает, но ей от этого не легче…

– А теперь ей легче стало потому, что она вдруг цель увидела, – засмеялся Илья. – Цель – это внуки. Внуки теперь олицетворяют для нее светлое будущее. Ради этого будущего она готова жить. Работать без цели нельзя. Слышала про японцев? Они трудоголики. Из-за этого у них проблемы с личной жизнью, часто возникают депрессии и различные заболевания. Некоторые люди не выдерживают такого темпа и умирают от инфаркта или инсульта. Не зря же в Японии существует термин «карощи» (или еще произносят как «кароси»), он переводится как «смерть от переработки». Потому что работа только как способ выживания ни к чему не приводит. Пока мама не увидела цель, она не хотела жить.

– А я не хочу спасать твою маму, – устало сказала я. – Тебе надо – ты ее и спасай. Найди девушку, роди с ней детей… мама будет счастлива.

– Но это не моя цель, – возразил Илья. Я в ответ только пожала плечами. – Даш… ты не хочешь спросить, какая у меня цель? – я опять пожала плечами. – А я все равно скажу. Я бы все отдал за то, чтобы вернуть тебя.

– Зачем? Чтобы что? – неохотно спросила я. – Это ведь не цель, если подумать. Для чего тебе я? Именно я, а не какая-то другая девушка? Ведь на свете много хороших, умных, добрых девушек, которые мечтают о любви и семье. Чего ты именно ко мне-то привязался? Да, искать новую любовь сложно и хлопотно, на этом пути возможны неудачи и ошибки, но все реально… Тем более в наше время. Возьмись за дело, то есть за поиск, серьезно, ищи, и получишь желаемое!

Илья помолчал, опустив голову, и пристально разглядывая содержимое своей чашки. Затем посмотрел мне в глаза:

– Мне не нужны любовь и семья. Не это моя цель. Это все скучно и тяжело, я тебе уже говорил… Именно ты мне нужна. Только рядом с тобой все это имеет смысл. Только с тобой я буду рад тому, что стал наконец мужем и отцом, а мама моя – бабушкой наших внуков. Моя цель – стать счастливым, а это возможно только с тобой. Ты моя цель, Даша. Я хочу быть с тобой. Ты и есть мое счастье.

– Мужчины сначала не хотят в брак, потом не хотят из брака. Ну точно как дети, которых выводят на прогулку… – засмеялась я.

Илья вдруг медленно сполз со стула, бухнулся на пол, положил голову мне на колени. Я была настолько ошеломлена словами Ильи и этим жестом, что не знала, как реагировать и что вообще думать. Просто сидела, замерев, подняв ладони над его головой, не понимая, оттолкнуть Илью или прижать к себе еще сильнее.

Я вообще-то человек искушенный, красивыми речами меня не удивить, сама много чего написала и много чего интересного успела прочитать, но слова Ильи меня поразили в самое сердце.

– Если бы существовала машина времени, то я вернулся бы в прошлое и вел бы себя иначе. Помогал бы тебе все эти годы… устроил бы твоих родителей в хорошее место… Где за ними бы присматривали, а не ты была бы к ним постоянно прикована. Мы же могли с тобой давно пожениться, жить вместе, и вместе решили бы все твои проблемы! Господи, я это только что понял! – прошептал он с ужасом. – Ты прибегала ко мне такой счастливой, хорошенькой… столько любви от тебя и ласки было! Сколько добрых слов, восхищения. Ты восхищалась мной, а сама тут одна… Меня мама недавно спросила, а как ты папу своего мыла, когда он лежачим уже стал? Как ты спину себе не сорвала? Памперсы ему сама меняла? Как ты… как ты вообще справилась, ты же хрупкий мотылек…

Он вдруг зарыдал, его горячее дыхание обожгло мои колени. У меня тоже потекли слезы из глаз.

– Где был я все это время, где был я! – с яростью произнес Илья. – Ты ведь еще умудрялась в остальное время работать, сочиняла эти истории для своего писателя…

– Ну как-то я справилась, – растерянно пробормотала я. – Все справляются.

– А помнишь, тогда, в старый Новый год? Ты пришла и заговорила о моих обещаниях, о том, что мы могли бы наконец пожениться, как собирались? Ты спросила маму, будет ли она помогать с внуками? Меня тогда буквально корежило – ну как можно вслух говорить о таких вещах, требовать чего-то от мамы, от меня? Это же неделикатно, грубо, ну зачем ты об этом в лоб? Так я думал тогда, хотя любил тебя. Но теперь я понял, почему ты об этом говорила, зачем спрашивала нас с мамой. Ты бедная маленькая принцесса, которая столько лет провела в заточении и просто захотела немного поддержки от своих близких… ты считала нас с мамой близкими, но нет, мы оказались предателями.

Илья говорил все это и плакал. Так интересно – слезы текли у него по щекам, а само лицо казалось неподвижным, словно маска. Надо же, вот как плачут мужчины… Илья то есть.

– Ты свет. Ты мой свет, – твердил он. – Я тебя люблю. Давай поженимся. Все будет по-твоему. Я твой раб, Даша, я хочу быть твоим рабом, и мне не стыдно в этом признаться. А наоборот, даже радостно. Я ведь нашел смысл жизни, нашел свою цель по жизни, то, ради чего хочется жить. Я нашел свое счастье, понимаешь?! Это ты! Это ты, Даша!

Я не заметила, как он встал, обнял меня. Миг – и вот я уже сижу на коленях у Ильи. Он целует меня, я чувствую, как горячи его губы.

Так странно – ощутить то, что, кажется, уже забыла. Любовь другого мужчины, или как еще назвать то, что я сейчас испытывала. Ведь все последнее время я была Сашиной. То есть понятно, что я не Сашина и не Илюшина, я своя собственная, но я сейчас про ощущения. Про то, что поцелуи и ласки одного мужчины отличались от поцелуев и ласк другого.

Я сейчас словно вернулась в свое привычное прошлое, в то, в котором жила почти десять лет. Я ощутила себя прежней – еще не знающей боли от расставания с Ильей.

Я не могла не отвечать на эти ласки. Я участвовала в процессе, если можно так сказать. И мне это нравилось (собственно, а когда мне это не нравилось, риторический вопрос).

Руки Ильи – под футболкой, на моей груди. Желание. Мое и его. Он встал и, придерживая меня одной рукой, целуя, принялся быстро расстегивать ремень на своих брюках. Сейчас все это произойдет, сейчас и прямо здесь, и я сама этого хочу, потому что я живая женщина.

– Стой, – прошептала я.

– Зачем? – одним дыханием ответил он, нетерпеливо дергая ремень. – Чего бояться? Если что-то будет, то пусть будет. Ты же с ним предохранялась, да? Значит, сейчас это будет мой ребенок. И ты моя. Все мое.

– Илья… – попыталась я возразить.

– Мы это сделаем. Сейчас. Я этого хочу. Чтобы до конца. Все в тебя. Только с тобой.

На миг мне показалась, что я тоже этого хочу – и не только потому, что собираюсь забеременеть от Ильи. Я просто изнемогала от желания и мало что соображала в этот момент.

Меня спасло только одно – я вспомнила, что все новогодние каникулы Илья провел со своей любовницей, уже не помню какой именно. И все эти признания, и клятвы Ильи сейчас – они ничего не стоят. Скорее всего, его рыдания, признания, исповеди и слезы не настолько уж искренни. Я ведь сама тогда бросила его, в старый Новый год, первой. Так что происходящее сейчас – это не про великую любовь и цель в жизни, а некий мужской реванш. Возвращение утраченных позиций. Да, возможно, Илья действительно раскаивается, он любит меня, и он хочет меня вернуть, и даже официальный брак он готов со мной заключить, но… Но.

Да, в общем, все ясно.

– Стоп, – сказала я, когда Илья уже справился со своим ремнем, сел на стул и попытался притянуть меня к себе, посадить меня на себя. – Нет.

– Что?

– Я тебе не верю, – отступила я от него подальше.

– Но, Даша… – протягивая ко мне руки, взмолился он.

– Вот скажи мне честно, глядя мне прямо в глаза, ты еще с кем-нибудь встречался – после той встречи, когда ты мне исповедовался в своих грехах? – строго спросила я его.

Илья молчал. Он смотрел на меня без всякого выражения. Потом спросил:

– Зачем это тебе? Зачем ты все портишь?

– Я порчу? – удивилась я. – Я?!

Пауза. Пауза, которая показала, что весь пыл Ильи погас.

Он встал, стремительно оделся.

– Да, ты права, я не умею лгать. Я не умею что-либо скрывать, – произнес он сквозь зубы. – Я весь открыт. Кое-что было, да. Но это же плюс, как ты не понимаешь! В семейной жизни я был бы полностью откровенен с тобой, я бы не стал тебе изменять и вообще делать что-либо за твоей спиной, ты хоть это понимаешь? Э, да что с тобой говорить…

Илья направился к выходу я за ним.

– Илья, у меня к тебе просьба, – сказала я перед тем, как закрыть за ним дверь. – Больше не приходи в наш Клуб. Я не хочу тебя видеть, не хочу слышать. Ты чужой.

* * *

В конце октября чуть потеплело и днем даже ненадолго выглянуло солнце. Но неугомонный ветер напоминал о поздней осени – он легко срывал с деревьев последнюю листву и гонял ее по тротуарам, дворники не успевали ее убирать.

Наступил вечер, на город опустились сумерки, зажглись фонари. Я шла к торговому центру и специально шуршала опавшей листвой, которая лежала ковром у меня под ногами. Остро пахло увяданием природы, и этот запах казался мне печальным.

В кафе у Людмилы уже сидели Акса с Макаром, Костя – он помогал Людмиле разносить еду и напитки.

– Привет, Даша… – поздоровались все со мной, Макар продолжил: – День сегодня какой-то странный.

– Безвременье, – сказала Акса – опять вся в черном, на голове черный капюшон, черные тени вокруг глаз. – Мы застряли между осенью и зимой.

– До настоящего безвременья еще далеко, оно в ноябре, – не согласился Костя, садясь напротив. – Люд, иди уже сюда, к нам… Думаю, больше никто не придет, шестой час уже.

– Все такое мрачное, – вздохнула Людмила, располагаясь рядом с ним. – Не люблю позднюю осень и зиму. Потому что темно и тоскливо.

– Будем разгонять тоску или усилим ее? – улыбнулся Макар. – Но не забывайте – чтобы быстрее всплыть на поверхность, надо коснуться ногами самого дна и оттолкнуться от него.

– Усилим, – сказала Акса.

– Усугубим! – усмехнулся Костя. Людмила кивнула, ну и я тоже.

– Итак. Вы заметили, друзья, что переход от молодости к старости – тоже период безвременья? – мягко спросил Макар.

– Ну нам до старости еще далеко, – рассудительно заметила я. – Хотя… задуматься заранее не мешало бы. Вот заметила – этот переход для многих как будто в тумане, его словно нет. С другой стороны, многие не надеются на пенсию и сооружают себе подушку безопасности (и тоже не всегда помогает в современном нестабильном мире). Но мало что происходит внезапно, смерть словно отгрызает жизнь кусками. Постепенно. С одной стороны – все твердят о том, что они еще молодые, с другой стороны – откуда тогда статьи о проверке своего здоровья в определенном возрасте, статистика по инфарктам-инсультам? Когда чаще всего обнаруживают повышенное давление и диабет? Реальность говорит об обратном… Возраст начинает давать о себе знать именно в период того самого «безвременья». Мы с сестрой это обсуждали не раз, она меня сильно старше, ей пятьдесят три на днях исполнилось, – пояснила я. – Тоска эта тема? Тоска. Но зато повод задуматься о своем здоровье, уж лучше сделать это пораньше.

– Вот поэтому надо упреждающе рассчитывать свою жизнь… – вдруг горячо откликнулась Людмила. – И это бесстрашие – смотреть старости в глаза, когда понимаешь свое будущее и планируешь его. Уже спокойно отказываешься от разных вредных привычек, мониторишь свое здоровье. Карьеру строишь с учетом возраста. А почему? А потому что современный человек – он часто инфантильный и тревожный. Из-за этой тревожности отказывается от любви и семьи, ведь его главный страх – умереть в нищете. Но тут какая проблема… Нашим мамам помогали бабушки, они их вырастили. Но наши мамы отказываются помогать нам с детьми. А еще хуже другое – наши немолодые родители ведут себя как дети, и нам, их уже взрослым детям, приходится брать на себя функции их родителей!

– Есть такое, – печально вздохнул Костя.

– Я почему об этом говорю, – продолжила Людмила. – Моей бывшей свекрови скоро шестьдесят восемь, а ведет себя как двадцатилетняя девочка. Причем сына, моего бывшего мужа, ей помогала растить ее мама. Помогает ли мне свекровь с Витей? Ха-ха. Одну квартиру она уже потеряла, «проела» эти деньги. Сейчас создала себе кучу долгов по кредитке и теперь пытается оформить банкротство. Мой бывший за голову хватается, что с матерью делать. Но, впрочем, это уже не мои проблемы.

Акса с своей фирменной «лекторской» манере подхватила:

– Уход за пожилыми – это тяжко. Все ложится на плечи женщины. Слышали такой термин – «поколение сэндвича»? Этот термин появился не так давно и относится преимущественно к женщинам среднего возраста, которые одновременно заботятся и о своих еще несовершеннолетних детях, и о своих уже пожилых родителях. Такие люди словно стиснуты между двух половинок сэндвича и должны нянчиться со всеми.

– Дурацкий термин, не наш какой-то, – поморщился Костя. – Ну и вообще, как будто раньше такого не было, когда приходилось заботиться и о детях, и о пожилых родителях одновременно.

– Э, нет, было, да не так, – покачала головой Акса. – Мир изменился. Пожилые люди сейчас живут дольше. А молодые люди позже рожают детей, уже не в двадцать лет, а после тридцати, а то и сорока. Что такое женщина-сэндвич, условно говоря? Я приблизительно, конечно… Это женщина лет сорока, сорока пяти, а то и пятидесяти, у которой дети еще маленькие, а родители – уже совсем старички. И у самой уже возрастные проблемы, усталость… Климакс, в конце концов. Или вообще взрывная смесь иногда получается: у детей пубертат, у матери климакс, а у родителей деменция. Ну это совсем не смешно! И все это потому, что возраст рождения детей сдвинулся и произошли другие социальные изменения.

Все замолчали.

– А еще здесь и разное мировоззрение, и завышенные ожидания у разных поколений… – мягко произнес Макар. – Например, когда родители воспитаны еще по старым советским меркам. Их дети прошли все «прелести» девяностых. А их внуки, нынешние молодежь, уже совершенно по-другому живут! Они, юные, рождены в эпоху интернета и соцсетей, не выпускают из рук смартфоны. Ну и как им, всем трем поколениям, таким разным, договориться?!

– Старшее поколение вкалывало. Чтобы у их детей было все. А молодые сейчас растут в условиях, когда у них сразу все есть, они к этому привыкают, понимаете? Они все эти блага принимают как должное! И у них нет стимула сильно стараться. Будут они о своих родителях заботится, когда те совсем одряхлеют? А о своих будущих детях? Они ж не знают, как это – вкалывать! – огорченно произнес Костя. Повернулся к Людмиле: – Речь не о Вите. Он как раз… Ты его очень правильно воспитываешь, вот.

– Спасибо, дорогой, – смущенно и растроганно засмеялась Людмила, погладила Костю по плечу. – Но тут, в этой теме, все по-разному. Вот у моей подруги есть мама и бабушка девяноста лет. Властная бабушка превратила жизнь мамы в ад: она не может ее бросить в связи с немощью бабушки, а бабушка не соглашается переехать на мамину территорию. Бабушка продолжает жить своей жизнью, а мамина жизнь закончилась, она каждый день к ней ездит, бросив мужа и дочь с внуками. Помогают ли матери муж и внучка, вы спросите? Они бы и хотели помогать, но бабушка требует помощи только от дочери, других она не хочет видеть. И сиделок тоже категорически не признает.

– Моей соседке девяносто четыре, мне кажется, что сын с женой на нее молятся, чтобы она не ушла, жила, как можно дольше. Они получают за нее пенсию, какие-то небольшие деньги по уходу за ней, поскольку оформили опекунство, какие-то льготы им тоже идут. Словом, пожилые дети все, все для нее делают… и сама старушка очень милая и благодарная. Ее действительно любят, – рассказал Макар. – Ну да, они, по сути, живут за ее счет, но все взаимно, это счастливый симбиоз разных поколений. Таков современный причудливый мир.

Я же поведала о том, что наблюдала однажды со стороны:

– Моя знакомая с братом поместили дементную маму в пансионат, условия там прекрасные. Ухожена, чистая, занятия с пожилыми разные проводят, врачи рядом. Потом знакомой все видеоматериалы о жизни мамы сбрасывают. Но стоимость такого ухода! – я не договорила, махнула рукой.

– А бывает, что очень пожилые люди иногда превращаются в монстров… Тетка пять лет ухаживала за своим престарелым дедом, больше некому. А он агрессивный дементный больной – с очень большой физической силой, несмотря на возраст. Его выгнали из такого пансионата как раз. Даже за деньги никто не захотел с ним возиться. Тетка взяла его к себе, ухаживала за ним единолично. Ночью боялась спать, вдруг он ее стукнет чем-то тяжелым. Ненавидящий, проклинающий всех и вся, причем к чужим людям (исключая тетку и сиделок, кстати) он относился с большей симпатией, а своих ненавидел, кидался с кулаками, выбил тетке передние зубы, у одной сиделки было сотрясение мозга, все-таки стукнул ее костылем, дотянулся. Сделать ему укол успокоительного, утихомирить с помощью лекарств? Сложная задачка… Умер и после смерти приходил к тетке во сне, проклинал ее, все сорок дней, потом перестал, – шепотом рассказала Людмила.

– Раньше не было в широком употреблении столько средств, продлевающих жизнь. По своим бабушкам и дедушкам помню. И да, жестко, был естественный уход. Люди не доживали до такой глубокой деменции, как сейчас, – серьезно произнес Костя.

Людмила задумчиво продолжила:

– Я не знаю ни одного человека из старшего поколения, кому пришлось бы вот так пожертвовать своей жизнью ради стариков. В приоритете была работа (в те времена, между прочим, даже была статья за тунеядство), свои семьи, как-то проще и жестче все было. Они (поколение моих бабушек-дедушек) прожили свою активную, полную жизнь, вырастив детей, досмотрев родителей. А сейчас много женщин, я заметил, которые становятся «мамой своей маме». Своих детей при этом часто у них нет. Почему такое? Потому что у этих женщин иного смысла в жизни нет? Вот и сделали они маму дочкой. А что делать женщине после неизбежного ухода родителей? Воспитывать сорок котов? Ха… Слышали выражение «животные теперь – это новые дети»?

– У моей прабабушки было много знакомых ее возраста, – заговорила спокойно Акса. – Насколько я знаю, все они умерли в преклонном возрасте достойно, от болезней, в своем уме. О таких капризах стариков, о которых вы здесь рассказываете, никто и не слышал. Да, на склоне лет старики оказывались лежачими – инсульты, сломанная шейка бедра, все по классике. Дети за ними ухаживали, но старики вели себя при этом достойно. Жалели детей, старались не создавать им проблем, не капризничали, старались побыстрее разработать руки-ноги, чтобы хоть что-то самим делать. А сейчас…

Костя перебил ее:

– А может быть, все проще – старикам сорок лет назад, хочешь не хочешь, нужно было ножками сходить в магазин, да еще и в другой, и третий, постоять в очереди, принести сумку домой. Дойти до поликлиники, раз и еще раз, сходить в сберкассу для оплаты счетов, даже газету купить надо было в киоск топать. А дети далеко, с работы никто их не отпустит. Все это – движение. Скрипи, но делай. И стиральные машины были не у всех. Вот и получается, суровость жизни повышает крепость организма? Слышали, какой адский труд у балерин, ноги в кровь стертые? И что, они долгожители почти всегда. Бабушки в деревне до ста лет в огороде работают…

– Это хорошо, что нас сейчас никто не слышит. Обсуждай мы это в сети, на нас бы в этой теме набежали «белопальтовые» граждане, размахивающие плакатом «твоя мама тебе попу вытирала» и «святой дочерний долг – умереть возле ног родителей», – усмехнулась Акса.

– Наши далекие предки жили в системе, когда детей рожали как инвестицию в будущее, как помощников, как тех, кто в старости подаст стакан воды. А наши родители – то самое поколение, которое вынуждено тащить на себе две ноши – нас, инфантильных детей (а я не боюсь в этом признаться!), – засмеялся Макар, – …и плюс еще взвалить на себя своих инфантильных и незрелых родителей. То есть вынужденно инфантильных и незрелых, поскольку не все успели перестроиться, многих сломали тем, что творилось в девяностые, люди не были к такому готовы. Это не упрек тому поколению, это его беда.

– Заметьте, всю заботу о детях и стариках переложили на женщин, – заметила Акса.

– А гендерная дискриминация?! – воскликнула Людмила. – После сорока пяти лет баба ягодка опять – где угодно, но только не на работе.

– Зато СМИ и соцсети нам постоянно показывают ухоженных женщин, которые успевают все – и готовят, и работают, и уроки с ребенком успевают сделать… – опять Акса.

А Макар заметил с философским видом:

– Мы боимся смерти и пытаемся продлить себя и в детях, и в родителях, но и то, и другое ошибка – надо вкладываться в себя и освобождать близких от гиперопеки. Пользоваться «правилом кислородной маски» – вырабатывать привычку помогать другим только после того, как позаботился о себе. Будь готов к тому, что почувствуешь вину за то, что «бросаешь» других. Если твои резервы исчерпаны или близки к этому, не бойся сказать «нет».

– Ты предлагаешь бросить стариков? Забыть о них? – возмутилась Людмила.

– Нет, я о том, когда вполне еще дееспособные старички перестают делать даже то немногое, на что способны, – пояснил Макар. – Причем себе же во вред. Никто не говорит о тяжелых для них вещах, например о мытье окон! Речь о каких-то легких домашних делах. А также о способности себя развлечь. Не должен пожилой, слегка ослабший человек свести свою жизнь к телевизору и ожиданию, когда взрослые дети его обслужат и развлекут. Отсутствие деятельности ведет к ускоренному дряхлению. А излишняя забота взрослых детей только помогает этому процессу.

– Да, и у маленьких детей есть свои обязанности. – добавила я. – Кроме младенцев. Ребенок и поиграть должен уметь сам, и игрушки убрать, и уметь зубы почистить. И в принципе вести себя хорошо. Не капризничать, не требовать новые игрушки, не смотреть мультики целый день.

– На той неделе болтала с одной знакомой, – это опять Акса. – Та досматривает маму. И ресурс уже исчерпан у взрослой дочки. Мама всю ответственность о своей жизни переложила на дочь. Но при всем при этом считает свою дочь глупышкой, да еще оставила за собой право последнего слова. Старенькая мама сама превратилась в капризную дочку-командиршу.

Я вдруг вспомнила, что и у меня были периоды, когда я не могла выйти из дома дольше чем на час-два. Я не могла уехать в отпуск, я ничего не могла, кроме как ухаживать за мамой, потом за папой. Теперь я сама не хочу кого-то напрягать без необходимости. У меня в чем-то, наверное, вкус жизни утрачен, эта привычка – всегда вынужденно находиться дома – ужасна, непобедима. Или победима? Кто мне помог не упасть на самое дно отчаяния? Илья? Или Саша?»

– А вот еще история из жизни, слышала, – начала очередной рассказ уже Людмила. – Дочери семьдесят, матери девяносто. Дочь обеспечивала ей круглосуточный уход в течение лет пятнадцати. Дети и внуки выросли, и уже ничего не хочется, только покоя и хоть какую-нибудь медпомощь себе, поскольку много болезней вдруг проявилось. Но идти в поликлинику у дочки-пенсионерки уже нет сил, если только отнесут. А у мамы все анализы и давление в норме, только не ходит. Как вам такое? Сначала все силы и время отдаешь детям, потом – родителям. А время тикает, и та женщина уже в солидном возрасте.

– Старые родители часто становятся огромной проблемой для их детей. Особенно родители-долгожители, уход за которыми длится не годами, а десятилетиями, – печально кивнула Акса. – «Ну и что? – зачастую говорят те, кто еще не сам не столкнулся с проблемой ухода за престарелыми предками. – Они-то за вами в детстве ухаживали, терпели ваши капризы, лечили ваши болезни, а теперь ваша очередь позаботиться о родителях». С одной стороны, вроде все верно. Но только вот забота о маленьких детках и общение с ними в корне отличается от ухода за стариками.

– Проблема поколения сэндвича – она не только в том, что конкретные люди издергались между маленькими детьми и старенькими родителями… – задумчиво произнес Костя. – Я вот что подумал: когда те самые «сэндвичи» были детьми, то главными по умолчанию были взрослые. И вообще тогда жили под лозунгом «старших нужно уважать и слушаться». А потом, когда «сэндвичи» повзрослели, случился поворот в сторону детоцентричности, и теперь уже дети стали главными командирами. И теперь эти взрослые «сэндвичи» ни для кого не главные. То есть им и в детстве не довелось быть главными, и плюшек взрослого статуса они тоже не получили. Вся жизнь у них в пролете, получается. Они не хозяева своей жизни – ни в прошлом, ни в настоящем.

– Ну да, «сэндвичи» перед всеми виноваты и всем должны, что детям, что родителям, – согласилась Акса. – Причем «сэндвичи» задавлены теми стандартами, которые никто не применял к нам самим. И спрашивают с них, между прочим, тоже по полной. Вечные подчиненные.

Костя:

– А вообще, как мне кажется, корень всех бед «сэндвичей» – не поздние или ранние роды, не плохое планирование жизни, не бедность, хотя тоже… А чувство вины, с помощью которого воспитывали многих. С него, наверное, и стоит начинать?

Акса:

– Тут решить проблему можно одним способом – надо создать систему социальных услуг пожилому населению. Она есть, но… надо еще больше. На «сэндвичах» словно какой-то круг замкнулся, вам не кажется? И случился сбой в системе – вот чтобы единственный ребенок своих родителей (там в нагрузку еще могут прилагаться прабабушки и прадедушки, кстати) ухаживал разом за всеми, это прямо вызов мировому порядку. Никогда еще такого не было в принципе.

– Да, раньше эти два процесса были разделены по времени хотя бы. Еще крепкие и нестарые бабушки помогали своим молодым дочкам с внуками, внуки вырастали и становились более-менее самостоятельными, бабушки дряхлели, и теперь уже дочки, еще не старые сами, ухаживали за ними…

Они все говорили и говорили, перебивая друг друга, очень оживленно. А я вдруг задумалась, замолчала.

Я бы, конечно, рассказала друзьям о себе, о том, как жила последние десять лет. Но мне почему-то не было как-то особо тяжело, хотя я понимала и понимаю, что многое упустила в своей жизни.

И все это – благодаря любви Ильи?

Ну очевидно же, что я выжила в этой ситуации, и без особых потерь, потому, что была подключена к источнику любви. Витальная сила, смысл жизни позволяли мне держаться на плаву. Я прожила эти бесконечные десять лет достаточно легко. Почему?

Наверное, потому, что источник силы был во мне самой.

Я была полна любви. Любви к своим родителям.