Бонус: Никита + ? = любовь

— …объявляю вас мужем и женой.

Гости устроили овацию, обе матери промокали слезы, сияли отцы, пенилось по бокалам шампанское.

— Горько!

— Совет да любовь!

— Ой, горько! Подсластите скорей!

Никита весь день ухитрялся делать вид, что он сам по себе, а невеста — отдельно, но к молодой жене пришлось повернуться. Обязательный поцелуй не принес радости. Лёлька смотрела вопросительно и вроде как жалобно. Будто ждала от него чего-то и расстроилась, не дождавшись. Поддавшись мгновенному порыву, ободряюще пожал ее пальцы — в ответ на бледном лице под прозрачной фатой робким весенним солнышком просияла улыбка.

Такая же недолговечная, как весеннее тепло.

Их обоих не слишком радовала эта свадьба.

Давыдовы и Левитанские дружили уже пять поколений. И как-то так получалось, что ни разу прежде за все это время в семьях не рождалось подходящих друг другу по возрасту и потенциалу мальчика и девочки. А породниться хотелось — сильные огневики по обеим линиям гарантировали усиление дара в детях. Слишком мало осталось фамилий, где из поколения в поколение рождаются боевые огненные маги, слишком легко этот дар пропадает, размывается в потомках, обрекая славные в прошлом семьи на участь бесталанных обывателей. Поэтому в семьях огневиков пару детям ищут вдумчивей, чем каким-нибудь призовым рысакам. И дети редко спорят — ответственность перед родом прививают им с пеленок.

Никиту Давыдова и Олю Левитанскую обручили, как только стало ясно, что оба ребенка в должной мере унаследовали родовой дар. Никите было два года, Олечке — одиннадцать месяцев. Детей воспитывали и учили вместе, поощряли дружбу, приучали к мысли, что они — пара, будущие супруги. Дружба и впрямь сложилась, а вот любовь…

Сердцу не прикажешь.

— Давай уйдем, — чуть слышно шепнула Лёлька. — Пожалуйста, Кита.

«Кита». Смешное детское прозвище, которое он прощал только ей. Родители умилялись, когда едва начавшая связно лопотать Олечка впервые назвала жениха по имени — пропустив отчего-то первый слог и смешно протянув «и» во втором. Никита тогда обиделся, попытался придумать что-нибудь такое же в отместку, но малявка протянула руку, погладила его по щеке и повторила:

— Кита. — И добавила: — Длук.

И он простил. Кажется, сразу и навсегда. Потому что «друг» — это было намного лучше, чем «жених».

Потом, став постарше, все равно пытался придумывать ей прозвища, но ни одно ни прижилось. Разве что звонкое, как ее смех, «Лёлька».

— Уйдем, — согласился он. — Потерпи еще немного. Хотя бы первый тост.

— Конечно, — она крепче сжала пальцы. — Понимаю. Пусть хотя бы они порадуются.

Сердцу не прикажешь. Лёлька стала для Никиты лучшим другом, единственной, с кем позволял себе открывать душу. Поддерживал ее во всем и получал ответную поддержку. Но ведь любовь — это другое, правда? Когда в душе полыхает пожар, а разум отступает перед древним инстинктом — схватить, покорить, утащить в пещеру и не выпускать.

Разве мог бы он утащить в пещеру — Лёльку? Верную подругу, давно уже ставшую опорой, надежным тылом? И в голову бы не пришло! Его мужской инстинкт отзывался совсем на других девчонок. Легкомысленных, доступных, иногда — дурно воспитанных. Таких, которых не жаль.

Лёлька перед свадьбой спросила:

— Кита, а как же клятвы?

— А что клятвы? — удивился он.

— Любить друг друга? Ты ведь Маринку любишь?

Волновалась — вертела в руках карандаш, то и дело посматривала, не начал ли обугливаться. Никита эту ее привычку сам помогал наработать — лет в двенадцать-тринадцать, на фоне буйных подростковых эмоций, у Лёльки были сильные проблемы с контролем. Никита обнял ее, заговорил рассудительно, успокаивающе:

— Так ведь любовь — не только постель. Я и родителей люблю, и, скажем, пироги с вишней, и верхом ездить. И тебя люблю, ты лучшая в мире подруга. Ради тебя гораздо больше готов сделать, чем для Маринки. Она дурочка с ветром в голове, на нее ни в чем положиться нельзя. Только в постели хороша. Не волнуйся, я ей жениться не обещал, совсем дурак, что ли?

— Зачем вообще с дурочками связываться? Не понимаю.

— Они забавные. С ними весело.

Лёлька только головой покачала.

А он — накаркал. Совсем не было ни забавно, ни весело, когда Маринка узнала о его скорой свадьбе. Слезы, истерики, упреки, обвинения, чего он только ни наслушался. Ну да, они обещали друг другу «быть вместе». Но Никита и помыслить не мог, что Маринка Андреева, приютская безродная девчонка с едва заметным даром травницы, всерьез рассчитывала стать женой мага-огневика из старой дворянской семьи. Не совсем же она дура?!

Оказалось — совсем. Рассчитывала и надеялась, и совершенно не понимала, что жена дворянина из нее — как из коровы скакун, а женой огневика и вовсе становиться нельзя — ребенка не выносит. А она теперь вопила на каждом углу, что он, Никита Давыдов, нарушил свои клятвы! И рыдала напоказ. Никита не понимал, в чем смысл ее истерик — окончательно довести до ручки себя и всех вокруг? О том, что в жены ее не взял бы в любом случае, объяснил, и почему — тоже объяснил. И, как говорил поэт, к чему теперь рыданья? Женщина должна знать свое место, каким бы оно ни было — матери, жены, любовницы, подруги. Знать, понимать специфику и обязанности — и соответствовать.

Андреева не понимала и не желала понять. Что взять с безродной и, главное, почти бесталанной девки. А ведь пытался до нее донести. Рассказывал, каково быть отпрыском дворянской семьи, поколениями отправляющей одаренных на службу царю и Отечеству. Говорил, что обязан дать роду наследников — сильных огневиков, как он сам и все его предки. С какой дури она решила, что сможет стать их матерью?! Им в их приюте совсем, что ли, элементарных вещей не объясняли? Да ее ведь первая же беременность выжмет досуха — и спасибо, если не до смерти! В ней не было ничего, ровным счетом ничего, что сделало бы ее пригодной стать женой отпрыска Давыдовых и матерью его детей! Если хотела семьи и детишек, могла бы сразу сказать, а не морочить голову своим «люблю, хочу быть с тобой».

У Никиты перед глазами был пример родителей. Оба — сильные огневики, потомственные. Сговорены друг за друга с детства, совсем как они с Лёлькой. Но любви или хотя бы дружбы между ними не возникло — и они построили семью, основанную на доверии, откровенности и взаимном уважении. Оговорили право каждого на постоянную связь на стороне после рождения наследника. На свадьбе поклялись, что интересы семьи всегда останутся для каждого на первом месте. В конце концов, вариантов брачных клятв — немало, всегда можно подобрать подходящую к случаю. В итоге постоянный любовник матери и три, на памяти Никиты, любовницы отца были приняты в доме и служили к укреплению репутации семьи, а не разрушению ее. «Амант» матери даже стал крестным Никиты.

Никита надеялся, что у него будет так же. Лёлька — рассудительная, спокойная, основательная, не зажигала его кровь, как Маринка, но в ней он ощущал надежный тыл. Верная жена, хранительница очага, будущая мать его детей. И Маринка — идеальная любовница, отдых от забот, отдушина в череде будней, глоток свежего воздуха.

До идеальной Маринке оказалось — как до Пекина на карачках. Конечно, Никита и сам был виноват. Переоценил. Надумал о ней того, к чему она оказалась не способна, ожидал того, чего не захотела дать. Ей было нужно все или ничего. Вернее, она желала получить все и сразу, ни о каком «ничего» речи не шло. Ей нужен был весь Никита Давыдов, в полное и безраздельное пользование. Она не умела делиться. Вряд ли нацеливалась на семейные капиталы — слишком простодушна. Будь иначе — поняла бы, что положение постоянной, практически официальной любовницы сулит не меньше выгод, чем женитьба, и уж точно больше, чем скандальный разрыв. Но предпочла устроить скандал.

Наследника Давыдовых и его «обманутую первую любовь» полоскали в прессе, перемывали кости сплетницы из высшего света и базарные кумушки, а «несчастная обманутая» быстро выскочила за другого. Так быстро, что матушка даже устроила Никите допрос, не беременна ли его «жестоко отвергнутая» любовница.

В те дни Никита заново оценил свою нареченную невесту. Лёлька приняла скандал вокруг жениха с холодным достоинством. «Ольга Левитанская отказывается от комментариев», — вот все, что сумели выжать из нее журналисты. Она улыбалась на публике и ни разу не упрекнула, оставшись наедине. Только сказала:

— Связался с дурочкой — сам дурак получился. — Но в этих словах Никита услышал не упрек, а только легкую дружескую иронию пополам с сочувствием.

И хотел ответить, что в следующий раз, мол, свяжусь с умной, обещаю — но осекся, едва открыв рот. Потому что умная — вот она, его Лёлька. Уж если по уму выбирать, кто с ней сравнится?

***

— Я боюсь, Кита, — шептала Лёлька. — Говорят, в первый раз больно.

А руки словно жили своей, отдельной от нее жизнью — обнимали, снимали фрак, расстегивали пуговицы на рубашке. Как будто ей не терпелось увидеть Никиту раздетым — не на пляже модного курорта, не в деревне летним днем, а в полумраке супружеской спальни. Полностью.

— Врут, — уверенно отозвался он. — Поворачивайся, помогу с платьем. Ты, главное, не бойся, а то от страха вся зажмешься, сама себе хуже сделаешь. А так — все от мужчины зависит. Я знаю, как надо. Тебе будет хорошо. Обещаю.

Расстегивал мелкие жемчужные пуговички — по всей спине, от высокого воротничка до попы, ну и мода, будто нарочно придумано — мужчин распалять. И ведь правда — распалялся. Из-под белого атласа, кружев и жемчужной вышивки постепенно появлялась спина, Никита задевал подушечками пальцев гладкую, едва тронутую загаром кожу, Лёлька вздрагивала. Расстегнув до лопаток, склонился, поцеловал в шею, под ушком, и пошел ниже, перебирая губами цепочку позвонков. Она сберегла себя до свадьбы, не знает толком, что ее ждет, разве что подружек наслушалась да умных книжек начиталась. Лучше бы хоть раз полистала глупый романчик в мягких корочках! Хотя и там иной раз такую чушь пишут… Нет, все правильно. Сейчас все в руках Никиты, на нем — вся ответственность. Разве он сделает плохо?! Умел доставлять удовольствие любовницам, сумеет и жене показать, какова бывает плотская радость.

Платье шуршащим облаком упало к ногам, Никита расстегнул лифчик, нежно обвел пальцами плечи, бока, тонкую талию, плавные бедра. А она красивая, его Лёлька! И как прежде не замечал?

— Ты красивая, — словно само вырвалось.

— Шутишь? — в голосе слышалась улыбка. — Такая же я, как всегда была.

— Значит, я всегда был слепым дятлом.

—Вот уж новость, — фыркнула она. И расслабилась. Отдалась наконец-то его рукам, его ласкам и поцелуям, а дальше было легко. Всего-то — не торопиться. Пройти вместе путем от невинных ласк до возбуждающих и распаляющих страсть, показать себя заботливым мужем и принять ответную нежность. Лёлька не была чуткой любовницей — ну так откуда бы ей? Научится. Он и научит. Она не была идеальной. Зато с ней оказалось так легко быть идеальным ему, Никите.

Впервые в жизни — не брал, а отдавал. Думал только о том, чтобы ей стало хорошо, чтобы не испугалась, чтобы их первая брачная ночь, а для Лёльки и вовсе — первая, оказалась приятным и волнующим открытием.

— Ты — лучший, — всхлипнула она в ухо, когда все закончилось, когда лежали в обнимку, и Никита не мог найти в себе сил разомкнуть объятия и хотя бы скатиться с нее. Тяжело ведь, наверное? — Лучший в мире, мой Кита, — обнимала, будто тоже не хотела и не могла отпустить, — я люблю тебя, знай, люблю…

Так и заснули, обнявшись. И последней мыслью, которую он запомнил, засыпая, была: «Зачем любовница с такой женой?! Не нужна…»

Их называли лучшей парой сезона. Потом — лучшей парой года. Скандал с Андреевой не то чтобы вовсе забылся, но… Скорее, пожалуй, перешел в разряд курьезов. Своим скоропалительным замужеством Маринка перечеркнула образ несчастной брошенной девы, страдающей от преданной любви, и в глазах всех разумных людей стала очередной неудачливой Золушкой, промахнувшейся в охоте на принца. А Золушек любят только в сказках. В жизни — называют наглыми выскочками, забывшими свое место. И злорадствуют, когда рывок «из грязи в князи» заканчивается закономерно — в грязи.

Как-то Никиту поймала на одном из раутов корреспондент женского журнала. Яркая, эффектная брюнетка окинула его плотоядным взглядом хищницы, представилась Анной Самарской и спросила: не жалеет ли бывшую подружку, не стыдно ли будет в глаза смотреть, если вдруг встретятся? Он ответил:

— Почему я должен ее жалеть? Или, Боже упаси, стыдиться? Она сама выбрала. Сама отказалась от всего, что я готов был дать.

— Вы разрешаете это напечатать?

— Конечно. Журналистам нельзя говорить того, чего не желаешь увидеть в прессе.

Анна рассмеялась:

— Приятно встретить понимающего человека. Значит, место любовницы вакантно?

— Занято, — Никита нашел взглядом Лёльку, болтавшую с подружками на диванчике под раскидистой китайской розой. — Прочно и счастливо занято моей женой. Об этом тоже можно писать.

— Счастливая семейная жизнь разбивателя сердец, — мечтательно продекламировала Анна.

Никита поднял брови:

— Это заголовок?

— Если вы не против.

— «Разбиватель сердец» — очень лестное преувеличение. Мою жену, пожалуй, позабавит.

— Ее мнение важно для вас?

Анна подалась к нему, всем своим видом выражая крайнюю заинтересованность. Никита прищурился и отступил на полшага.

— Если вы решили, что наткнулись на сенсацию, и собираетесь поменять заголовок на «Бывший разбиватель сердец — подкаблучник» — забудьте. Да, мнение Ольги очень важно для меня. Как и мое для нее. Я считаю, это нормально и правильно.

— Вашей жене повезло, — легко сказала Анна. — Я пришлю вам статью. Если захотите посмотреть фото перед тем, как номер уйдет в печать — позвоните, вот телефон.

Оставила визитку и ушла ловить следующую жертву.

Смотреть фото в верстке ездила Лёлька. Вернулась задумчивая, сказала:

— Ты ей, похоже, понравился. Хорошая статья, отличные снимки.

— Мало ли кому я нравлюсь, — отмахнулся Никита.

— Это не «мало ли кто»! Это же Самарская!

— Она что, известна?

Конечно, совсем уж неизвестному репортеру никто не позволил бы освещать светские рауты, но чтобы его спокойная Лёлька назвала фамилию всего лишь какой-то корреспондентки с таким восторгом?!

— Дятел ты мой, дятел, — вздохнула Лёлька и ласково растрепала ему волосы. — Ну конечно, вас, мужчин, разве интересуют дамские глупости? Самарская — лучшая. Три премии «Золотое перо», книга «Биографии обычных русских женщин» второй год в десятке бестселлеров. Я попросила ее автограф на статье. Журнал выйдет через две недели.

Статью Никита не прочитал: через две недели стихийников сорвали тушить степные пожары. Мотались по Крыму, Приазовью, Средней Азии почти месяц, карауля аномальную жару и сушь. Вернулся уставший, подкопченный, страшно соскучившийся по Лёльке, и что там написала какая-то Самарская — или даже «сама Самарская!» — о рауте, который был черт знает когда и давно ушел из памяти, его не интересовало.

Одного не понимал — отчего так странно на душе? Без баб в командировке не сидел, но все они были — не такими. Раньше от любой остался бы вполне доволен, но теперь… Или правду говорят, мол, женился — остепенился? Лёлька вызывала совсем не те чувства, что когда-то Маринка, и в голову бы не пришло тащить ее немедленно в постель, но возвращаться хотелось — к ней.

Да и в постель с ней тоже — хотелось. Ласкать ее и любить — спокойно и нежно, по-семейному, по-супружески. После долгого дня и неторопливого вечера вдвоем, после ужина, обсуждения новостей и пересказа, что происходило в его отсутствие.

Никакого безумия, никаких «мыльных опер».

«Стареешь?» — спросил себя Никита. И тут же понял: чушь сморозил. Просто с Лёлькой все иначе, ну так это же она, Лёлька. Жена и до сих пор лучший друг.

***

У Никиты девиц до свадьбы было много. Почему нет, если сами на шею вешаются? Но только с Маринкой бес попутал до обещаний дойти. И, словно нарочно, только она одна среди всех бывших подруг оказалась дурной на всю голову. С остальными сохранились ровные приятельские отношения, и, наверное, любая согласилась бы снова на легкую, ни к чему не обязывающую связь.

Другое дело, что Никиту больше не тянуло на легкие связи. Быть женатым мужчиной, семейным человеком ему нежданно-негаданно понравилось. Выезжать в общество с Лёлькой, представлять ее: «Ольга Сергеевна Давыдова, моя супруга». Оказаться вычеркнутым из списка завидных женихов — и избавленным от слишком пристального, временами даже навязчивого внимания барышень на выданье и их въедливых матушек. Странное дело — теперь он чувствовал себя более свободным, чем в холостяцкой жизни. А говорят — «семейные узы». Врут; а он, дурак, всю жизнь верил. Узы — то, что сковывает, лишает свободы. Разве может лишить свободы надежный тыл, место, куда хочется возвращаться, и женщина, по которой скучаешь, пока не вернешься к ней? Нет. У его свободы появился свой дом, вот и все. И человек, с которым и свобода, и жизнь, и счастье — одни на двоих.

Жизнь текла ровно — работа в департаменте контроля стихийников, в отделе детского образования, вечера с женой, визиты к родителям, светские рауты. Иногда — командировки, после которых рутина повседневности казалась прекрасной.

Он, честно говоря, и думать забыл о Маринке.

Вспомнил — года через три, когда они с Лёлькой наконец-то встревожились: оба здоровы, в постели все отлично, а детей нет и нет. Тогда впервые прозвучало страшное, несправедливое слово: «откат». Никита по-прежнему был убежден, что стыдиться ему нечего, ни в чем не виноват, ведь в отношениях с Маринкой он был честен. Но сама Андреева — или как там ее теперь? — считала иначе. А если один из партнеров свято уверен, что данные ему клятвы нарушены, откат может запуститься, что бы ни думал на этот счет второй.

Чертова девка, за что ж она ему жизнь испоганила?! И ладно бы еще ему, сам дурак, забыл, что нет никого страшней обиженной женщины. Но Лёльке — за что?!

Лёлька детей хотела. Не была фанатичной приверженкой «Kinder, Küche, Kirche», но семьи без детворы не мыслила. И воспитание, конечно, играло роль — она не хуже Никиты понимала, как важно дать наследников роду магов-огневиков.

Не обвиняла, ни разу не упрекнула, но от этого становилось еще больнее. Смотрел в грустные Лёлькины глаза и сам себя поедом ел, никакая жена-пила так не запилила бы. И все больше грызло навязчивое, болезненное желание посмотреть Маринке в глаза и спросить: «А тебе — не стыдно?»

И настал день, когда Никита не выдержал.

Навести справки — при его-то связях — оказалось проще простого. Андреева, в замужестве Вольная, жила с мужем и сыном в заштатной дыре с громким названием Новониколаевск, не работала, не училась, медленно деградировала как ведьма и опускалась как женщина. Ее муж, абсолютно и безнадежно бесталанный, работал на заводе и был там на хорошем счету. А дома — выпивал, в подпитии поколачивал жену, к тому же поссорился со всей своей родней. Хотя там сам черт не разберет, кто виновен в ссоре — наследство не поделили. Тот самый домишко, в котором жили Максим и Марина Вольные и их сын Олежка.

Сын. У Марины ребенок был. Значило ли это, что высшая справедливость — за ней, что все-таки Никита виноват, а она — права? Или ее тоже настиг откат, свой, другой — в виде несчастливой семейной жизни, не любящего мужа и практически полной ведьмовской несостоятельности? Марину стоило бы пожалеть, но Никита не мог. Трудно жалеть того, кому завидуешь, а не завидовать — не получалось. Даже мысль о том, что ребенок Андреевой наверняка такой же бесталанный, как ее муж и какой стала или вот-вот станет она сама — не помогала.

И выкинуть ее из головы больше не получалось. Никита пытался. Но время шло, и становилось только хуже.

А потом, в одно далеко не прекрасное утро, пришла срочная депеша из Новониколаевска. Не ему лично — в департамент. Запрос на государственное финансирование обучения для Олега Максимовича Вольного, сироты, мага-огневика с боевым потенциалом.

***

Первый раз в жизни он сознательно и обдуманно обманул Лёльку. Ложь умолчанием — тоже ложь, а чем же было короткое «в командировку», как не умолчанием? Никита не обязан был ехать сам, да и вовсе не обязательно было ехать — никому. Если проверять каждый запрос, в департаменте сотрудников не напасешься, а люди «на местах» будут обижены недоверием. Но, выждав для приличия, собрав все сведения о мальчике — от полицейского протокола о смерти отца до свидетельства о рождении, дата в котором никак не могла быть правдой, Никита оформил штатную проверку и сам себя вписал в проверяющие. Начальник департамента сначала удивился, затем перечитал доклад, всмотрелся Никите в глаза и сказал:

— Дров там не наломай, Давыдов.

Предрождественский Новониколаевск встретил мокрым снегом и слякотью под ногами — южные зимы отвратительны. Настроение Никиты было под стать погоде — мерзким. Он заселился в гостиницу и впервые всерьез задумался о том, зачем он, собственно, здесь, что будет делать и с чего нужно начать. Почему-то до сих пор казалось — стоит приехать, как все разрешится само собой.

Мальчишка-огневик с потенциалом боевого, родившийся у слабой, почти бесталанной травницы от мужчины, вовсе обделенного силой. Родившийся всего на месяц позже, чем мог бы, забеременей Андреева в одну из их последних встреч. Картина была Никите предельно ясна, но, чтобы действовать через суд, нужны доказательства весомее, чем даты свиданий пятилетней давности. Подписавшая свидетельство о рождении акушерка полтора года как мертва, официальный отец ребенка мертв, его родня не настолько тесно общалась с молодой семьей, чтобы точно знать, верна ли дата рождения Олежки. Договориться с Андреевой полюбовно — единственная реальная возможность вернуть в семью своего — Никита в этом не сомневался — сына. Но договариваться с этой истеричной особой?!

Может, зря не взял с собой Лёльку? Женщина женщину всегда поймет. Но, помилуйте, тащить жену на встречу с бывшей любовницей?!

Два дня Никита бесцельно кружил по городу, все больше понимая, что боится встречи. Боится и в самом деле сорваться, наломать дров, потерять забрезживший впереди призрачный шанс. Мысленно убеждал Андрееву, спорил, подбирал аргументы, но… Какая она сейчас? Он знал прежнюю, а она изменилась — и не в лучшую сторону. Женщина, растратившая в безделье свой дар, пусть и невеликий, отказавшаяся от любви ради мещанского семейного гнездышка — откажется так же легко от сына или, наоборот, вцепится в ребенка, как в последнее достояние? Чем ее взять? Напугать, подкупить?

Может, так бы и гадал, не столкнись с ней внезапно, на бегу, в дверях особняка городского головы — ох уж эта провинциальная манера проводить рождественские ярмарки в самых неподходящих для торговли местах! Оживленная, радостная, с букетом астр в руках, юная цветущая женщина так мало напоминала себя прежнюю, что Никита прошел бы мимо, не извинись она за неловкое столкновение.

Голос остался прежним, тем самым, что кружил когда-то голову, обещая счастье.

— Андреева? Марина? — имя сорвалось с языка само, помимо воли. Совсем не такой ее представлял. Воображение рисовало классическую опустившуюся ведьму, болезненно-бледную, бессильную, озлобленную на весь мир или, наоборот, ко всему равнодушную. У которой сам Господь велел отобрать ребенка, для его же блага — но мальчик, идущий с ней рядом, выглядел довольным и счастливым. Чистенький, опрятный, ухоженный. С плюшевой собачкой в руках, купленной, верно, здесь же, на ярмарке.

Мгновение, которое Никита и Марина смотрели друг на друга, растянулось, казалось, в вечность. Она тоже не узнала сразу, понял Никита — и, Бог весть, почему, это кольнуло внезапной обидой. Но гораздо сильней ударил момент узнавания. Никита точно уловил тот миг, когда непонимание в глазах Андреевой сменилось неприязнью и страхом.

— Я вас не знаю, — торопливо сказала она. — Видимо, вы обознались.

Проскользнула мимо, замешавшись в толпу, подхватила сына на руки и кинулась к автобусной остановке. Вскочила в подошедший автобус. «Будто за ней черти гонятся», — Никита зло усмехнулся. Она не желает его знать? — что ж, прекрасно! Как видно, этой женщине на роду написано делать неверный выбор.

Не думает же она, что в заштатном Новониколаевске трудно отыскать женщину с ребенком, зная хотя бы имя и год рождения? Даже если бы их встреча и впрямь была случайной! Андреевой ведь неоткуда знать, что для Никиты Давыдова давно не секрет все обстоятельства ее семейной жизни.

— До встречи, Андреева, — Никиту разбирала азартная злость. Он мог прийти к ней домой — то-то был бы сюрприз! Но гораздо проще на законных основаниях явиться в класс, где занимается мальчик.

Остаток дня прошел, словно в тумане. Никита заказал телефонный разговор с домом. Тянуло рассказать все Лёльке, спросить ее мнения, совета — но обошелся коротким: «Все хорошо, скучаю, надеюсь уже завтра закончить здесь и вылететь домой». Метался по номеру, вспоминал мимолетную встречу — и все яснее понимал, что злость на Андрееву растет из стыда. Потому что боялся, бессознательно оттягивал встречу, не зная, что скажет ей. А ведь екнуло сердце, когда услышал ее голос! Она вдова, свободна от супружеских клятв. Его клятвы не мешают завести любовницу. Так почему гложет чувство, будто даже этими мыслями — предает Лёльку, все то хорошее, что между ними было и будет?

Нельзя войти в одну реку дважды. Ни к чему воскрешать то, что осталось в прошлом. Так почему тянет спуститься в ресторан и напиться там в зюзю, по-студенчески, вдрызг и в хлам?

***

Дурное это дело — потакать низменным желаниям. С утра у Никиты трещала голова, да и утро настало поздновато, ближе к обеду. Давно он так не напивался. Семейному, счастливому в браке мужчине — невместно! И оберегов от пьянства и похмелья не носил, ни к чему были. А теперь — не к целителю же идти. Стыда не оберешься! Полечился рассолом, поел через силу и отправился в школу к своему сыну — в самом что ни на есть отвратительном настроении.

Будь он чуть более… чего уж там — адекватен! Но трещащая от похмелья голова еще никому не добавляла разума и самообладания, и все сложилось, как сложилось. Цветущий вид Андреевой вызвал досаду, почти ярость. Смотрел на нее, на славного беловолосого мальчишку с ней рядом, и такая злость накатывала, такое почти звериное бешенство — с трудом сдерживал рвущийся из рук огонь. Его сын! Испугавшийся родного отца! Никита цедил слова, стараясь ударить больней. Чего ждал? Сам не знал. Истерики? Униженных просьб? Хотя бы, черт возьми, извинений?

Но Андреева и впрямь изменилась. Тихо, с нарочитым спокойствием — которое, он видел, нелегко ей дается! — эта… ведьма! Да, ведьма. Сумела за какие-то пять минут все объяснить, а его самого поставить на место так, как не у всякой светской львицы получится.

И ведь не врала. И сам Константин Алексеев, которого Никита знал не только как собрата-огневика, но и как исключительно порядочного человека — подтвердил. Олежка, будущий боевой маг-огневик, оказался рожденным в браке законным сыном. Потомком давным-давно захиревшего и позабытого рода Вольных.

Это был крах.

Стоило бы порадоваться за возрожденный род огневиков, но сейчас Никита мог думать только о своих разрушенных надеждах. Так расклеился, что даже позволил себе излить душу при постороннем, и, хуже того, еще и при бабе, ставшей причиной…

Нет, стоп. Не при бабе. Новая, незнакомая Андреева такого пренебрежительного эпитета не заслуживала. И не Андреева больше, даже в его мыслях, а только — Вольная. Женщина, сумевшая дать надежду роду… чужому роду. А причина… оба, наверное, были хороши.

Что же теперь делать?

Извиниться, как едко посоветовал Алексеев, и уйти — что ему еще оставалось? Вот только Вольная снова удивила. Посмотрела не с жалостью — жалости от нее он бы и не стерпел, пожалуй, — а будто с сомнением. И заявила — после всего, что уже было сказано! — что не хочет ворошить старые обиды.

Сильно. От нее меньше всего ожидал такое услышать.

Но еще больше изумило дальнейшее.

— Как думаешь, мы можем простить друг друга и закрыть все старые счеты? Должно помочь, если я правильно понимаю.

Он поднял голову, не веря услышанному.

— Ты согласна?

— Конечно. Нет ничего глупее, чем годами лелеять обиды.

В ее голосе отчего-то почудилось почти материнское снисхождение. Но сейчас Никите было все равно. Он не желал гадать о причинах — его волновали последствия.

Рука Марины показалась ледяной. Она так сильно нервничает, или его дар волнуется? Прощение должно быть искренним, иначе ничему не поможешь, только навредишь. Готов ли он простить? До сих пор не думал об этом, наоборот — растравлял в себе злость. Права Лёлька — как есть дятел…

Мысль о жене подействовала волшебным образом. Как будто и вправду Лёлька встала рядом, протянула руку, растрепала волосы на макушке. Сказала:

— Глупый Кита. Конечно, простишь. Твое непрощение было от обиды, от ее глупости. Но она поумнела. Смотри — она взрослая. А ты?

«А я люблю тебя, моя умная за нас обоих Лёлька»…

И он с чистым сердцем протянул руку бывшей любовнице:

— Я, Никита Николаевич Давыдов, прошу прощения у тебя, Марина Андреева, за все, чем тебя обидел вольно или невольно.

Выслушал ответные слова Марины. И, словно подвел жирную черту под закрытым счетом, выдохнул с ней в один голос:

— Прощаю.

Как будто даже не камень, а целая гора с души свалилась. Теперь стыдно стало за то, что не встретился, не поговорил по-людски раньше. Тянул, пока не припекло. И за то, как сегодня начал разговор — с угроз и, Алексеев прав, с хамства. Стоило бы объясниться хоть теперь, но видел — Марина вымотана их нелегким разговором. А может, и еще чем-то, что происходило в ее жизни, куда Никите хода не было и не могло больше быть.

Прошлое — прошлому. Тем более что Марина, похоже, тоже нашла свое счастье. По крайней мере, что-то такое чудилось Никите во взглядах, которые бросал на нее Алексеев, и в жаре, с которым тот ее защищал.

Он торопливо распрощался. Взял такси, вернулся в гостиницу и заказал билет на самолет на ближайший рейс.

Домой.

***

Самолет еще не оторвался от земли, а мыслями Никита был уже дома. Марина ушла в прошлое, осталась позади так же стремительно и бесповоротно, как заштатный Новониколаевск. А с Никитой была Лёлька. Всегда. Только он, дятел-долбоклюй, не всегда это понимал. Теперь вот — понял.

Лучше поздно, чем никогда, так?

Говорил он ей хоть раз, что любит? Не как тогда, до свадьбы, с почти детской дуростью поставив невесту и лучшую подругу в один ряд с прогулками верхом и пирогами с вишней. По-настоящему. Показывал — уж как умел. Не раз и не два заявлял публично, что счастлив в браке. Но ведь женщинам, вроде, этого мало? Что красивая — точно говорил. И как он ее хочет, и как нравится быть вместе. А такое простое слово «люблю»?

Ох, долбоклюй.

Скажет. Как только прилетит. И «люблю» и «обожаю», и «моя единственная». И «прости, что не сказал этого раньше» — тоже.