Эпилог

Два месяца спустя

Антон

— Ты надолго улетаешь? — покосился я на пару больших чемоданов, что как раз ставил водитель матери на ленту досмотра. Следом туда же и две спортивные сумки. Свои сто процентов. И блин, мне стоит перестать называть его просто водителем. Теперь его следует величать близким другом матери. И звать по имени.

— Не знаю, сынок, — пожала она плечами легкомысленно, с улыбкой глядя туда же, куда и я, — на этого своего близкого друга. Романа, бля. Не… Без “бля”. Просто Романа. — Сколько душа попросит.

— Ох… Удивительно, — не удержался я.

Моя мама, и “душа попросит”. И улыбка эта. Вот такая. И развод внезапный спустя двадцать пять лет брака. И отъезд. И никакой тайны из их с Романом связи. Говорю же — ох*еть!

— Осуждаешь? — глянула мама мне в лицо с легкой тревогой.

— Что? Не-е-ет! Да я только… — Ну, сказать “за”, когда твои родители развелись, это как-то… стремно все же. Даже если давно любви не было, даже если жили они вот так, порознь, даже если уже большой все понимающий мальчик и сам почти женат. — В смысле, я считаю, что так правильно. Если тебе так лучше, то все правильно. Просто мне до сих пор как-то… странно, что ли. Ну… и как бы вину какую-то ощущаю.

— Антош, — мама повернулась ко мне и обхватила лицо ладонями. Смущающе, надо сказать, учитывая, что у нас в семье всякие нежности подобные прежде отсутствовали. — Вина — это неправильное чувство, хотя все дело действительно в тебе.

— В смысле?

— Я ведь сначала очень злилась. Ты и твоя… Лиза, вы ведь просто взяли и порушили все планы нам с твоим отцом. Причем безвозвратно. Никак этого не одолеть. А потом я думала-думала и постепенно осознавала, что от этого не хуже никому. Никому не хуже от того, что больше нет этих самых планов, произрастающих из них перспектив и все прочего. А еще что давным-давно, кроме этих планов, то одних, то других, у нас с твоим отцом общего-то и нет. А тогда зачем? Зачем я так живу? Разве у меня будет еще одна жизнь? — она отпустила мое лицо и перевела заблестевший от слез взгляд снова на Романа, что, глядя на нас, обеспокоенно нахмурился и затоптался на месте, явно готовый броситься и спасать от плохого меня свою королеву. — Ну и вот.

— Ну раз “вот”, то и дай бог, — пожал я плечами и кивнул-таки переживавшему мужику. — Лишь бы тебе хорошо. И не пропадай уж совсем, мам.

— Да куда же я теперь пропаду, сынок. Вы только делать меня бабушкой сильно не торопитесь. — Она обняла меня в последний раз, и на этот раз я не смутился. Я втихаря за ее спиной скорчил страшную рожу Роману, беззвучно, но преувеличенно отчетливо прошептав “не дай бог, сука!”, на что он только ухмыльнулся. Мама легко махнула мне рукой и пошла к нему, и тут уж последовала демонстративная акция от наглого засранца. Внаглую, прямо-таки по-хозяйски, обнял ее за талию и повел по проходу к стойке регистрации. Ну-ну, смотри у меня, накосячь только, будешь тогда до конца жизни по заграницам прятаться, клянусь.

— Эх, что-то я чем дальше, тем больше становлюсь похож на Камнева и остальных этих пещерных мужиков из “Ориона”. Ну оно ведь с кем поведешься, как говорится. И главное, что мою Лисицу все устраивает. И пойду-ка я к ней, пожалуй. Как раз должен застать еще тепленькой в постели в этот ранний утренний час. Уходил — вдул, и вернусь — вдую. Эх, жизнь-то кайф!

Полгода спустя

Лиза

— А может ну его нах? — прошептала я себе практически под нос и прикусила до боли губу, глядя на надпись синим по белому глухому забору, гласящую, что там, за ним находится исправительное учреждение такое-то.

Посмотрела вправо — такой же глухой забор с бесконечными витками колючей проволоки по верху, влево — такая же байда. Сзади пиликнула сигналка тачки, которую заблокировал мой мажор, и на мои плечи легла его рука. Привычно так уже, по-свойски, прижимая меня к нему боком тоже уже идеально отработанным нами этими месяцами образом. Мое плечо входит как раз ему под мышку, вроде бы сковывая, но и давая опору, так необходимую сейчас. На самом деле необходимую всегда.

— Лись? — заглянул Антон мне в лицо. — Только скажи, и мы забьем. И домой.

— Не… давай пойдем, — качнула я головой и вздохнула. — Я должна… — он резко вдохнул, и я знаю, что скажет, поэтому быстро добавила: — Себе, родной.

И да, говорить ему все эти нежные слова мне уже тоже легко. А как же поначалу ломало, у-у-у-у-у! И от него слышать все эти уси-пуси первое время щекотало по нервам, аж подергивало моментами. Но прошло, попустило, и даже сама не поняла, как однажды прошептала Антону, целуя его спящего ранним утром, свое первое “малы-ы-ы-ыш”. За что тут же была нежно и обстоятельно отлюблена мигом проснувшимся Кавериным.

— Антон Вячеславович? — на проходной колонии нас встречал сам ее начальник. — А это, как я понимаю, ваша супруга? Ждем вас.

— Супруга. До сих пор мне как-то непривычно это. Уж во мне-то визит в ЗАГС тут же разбередил кучу говенных воспоминаний. Но в этом Каверин уперся намертво — должны пожениться до начала занятий в сентябре, и хоть тресни. Балда, будто печать в паспорте и демонстрация кольца удержит всяких любителей поволочиться от приставаний. Вот присовокупленное к кольцу мое простое и незатейливое “на х*й пошел” удерживало.

Нас никто не досматривал. Ну еще бы, мы же сюда не как простые смертные на короткую свиданку с заключенной пришли, а по звонку очень-очень крутых чинов и совсем не официально.

Все вокруг серое и грязно-зеленое, щербатая рыжая плитка на полу, лязгающие прямиком по моим нервам запоры на дверях, решетки повсюду. Я рвано вдохнула перед очередной дверью с окошком, Антон обнял крепче. Решившись, шагнула за начальником в комнату и осмотрелась.

— Закончите или что-то пойдет не так — просто постучите. Охрана сразу за дверью, — сказал он и отступил, освобождая мне обзор. И я ее увидела. Но не узнала. Не сразу.

Так и стояла, моргая и недоуменно шаря по лицу практически старухи, застывшей у стола. Глубокие морщины, оплывшее лицо, седые короткие волосы вместо прежних великолепных длинных светлых, что она умела укладывать вокруг головы как корону. Я даже когда-то в раннем детстве была уверена, что моя мама — королева. Самая красивая, добрая.

— Лидка, ты, что ли? — сильно щурясь, спросила, наконец, сильно располневшая незнакомка у меня. — Вот это да! А я-то думаю, кто бы ко мне мог…

Ее лицо внезапно скривилось, губы задрожали, и она пошла ко мне, раскрыв руки с надрывным “доченька-а-а-а!” А я совершенно инстинктивно подалась назад, и тут же Антон молча выставил перед нами растопыренную ладонь, останавливая мою мать. Она застыла и как-то очень цепко глянула на Каверина, потом скользнула взглядом по нашим рукам с кольцами и ухмыльнулась. Так, что мне мигом заплохело. Как будто одной этой усмешкой она что-то умудрилась изгадить.

— Здравствуй! — назвать ее мамой мой язык не повернулся. Напрасно мы пришли.

— Здравствуй, здравствуй, доченька, — перешла с вытья на довольный тон мать, продолжая шарить по нам глазами, и я знала, что происходит в ее голове — тщательная оценка каждой детали нашей одежды и аксессуаров. — А это, стало быть, зятек мой.

— Это — мой любимый муж. Мой! Любимый! А тебе он никто! — Крепкое пожатие ладони Антона на моем плече остановило, и я осознала, что последнее выкрикнула. — Я пришла сказать тебе, что не хочу тебя в нашей жизни никогда.

— Вот ты как с родной то матерью… — начала она ядовито и ощерилась мерзко. — Я тебя кормила-поила, растила, жизни учила, а теперь мать гниет в тюрьме и не нужна тебе?

— Ты была гнилой всегда! И этой гнили мне в жизни не надо. Передачи присылать тебе буду регулярно, но знать о тебе ничего не хочу. И в глаза скажу — все, чему ты меня учила, что внушала — дерьмо! Твое дерьмо. В моей жизни этого нет и не будет.

— А ты не зарекайся, доченька, не зарекайся, — и снова так со значением зыркнула на Антона.

Я слушать ее больше не хотела. Я шла сюда сказать ей и сказала. Крепко схватив молчавшего все это время Антона за руку, я потянула его к двери. Хлопнула по ней ладонью, гаркнув: “Мы закончили!” Но мой муж притормозил, обернувшись к… осужденной Царьковой.

— Ты слышала мою жену, тварь, — тихо процедил он. — Только потому что ты уже сидишь, ты живешь. А выйдешь — беги и прячься. Не дай бог к ней решишь приблизиться… Сдохнешь, как твой подельник.

Железная дверь распахнулась, выпуская нас, и с грохотом захлопнулась, отрезая от моего прошлого. Все. Это все. И я Антона не спрошу. О Феликсе. Потому что мне плевать на этого ублюдка. Туда ему и дорога. Я не спрошу, только буду благодарна моему мужу еще в миллион раз больше. За все.

Четыре с половиной года спустя

Антон

— Какого черта это так долго? — грохотал отец на весь приемный покой, расхаживая от стены к стене. — Они соображают тут, с кем дело имеют?

— Слава, будь ты хоть сто раз важной шишкой, а наша внучка не сможет родиться раньше, чем это положено природой, — у мамы был свой способ справляться с нервозностью. Она старательно читала какой-то замусоленный журнал, сидя у окна. Вверх ногами. — Поэтому прекрати метаться и шуметь. Здесь работают профи, и они знают, что делают.

— Да что они там знают! Я же говорил, что нужно Лизу везти в Германию рожать? Говорил! А вы все уперлись! — и не подумал он уняться. — Ишь ты, лучший роддом области! Три часа уже! Три часа! Еще и молчат все! Партизаны чертовы!

— Славик, роды могут длиться и гораздо дольше. Вон с Антошей я двенадцать часов промучилась, — наигранно невозмутимо парировала будущая бабушка. — И что-то я не помню, чтобы ты так нервничал.

— Да откуда тебе знать, Аня! И спасибо, конечно, успокоила парня! — он ткнул пальцем в меня. — Двенадцать часов! Это же рехнуться можно.

Они так и препирались, не уставая, похоже, нисколько. А я… я ждал. Мой нервяк перешел в тихую форму. Острая и бурная была ночью, когда Лиза разбудила меня, нежно поглаживая по лицу, и с благостной такой улыбочкой сообщила, что у нее воды отошли. Я моргнул несколько раз, постигая смысл сказанного, а потом рванул с кровати, чудом не впоровшись в стену спросонья. Метался по дому, как полоумный, хватая то одно, то другое, пока моя мелкая не остановила меня, вручив штаны, и кивнула на остальные шмотки на стуле.

— Сумку бери и поехали, — велела, когда я таки справился с самостоятельным одеванием трясущимися руками. — Может, лучше такси вызовем? Ты немного не в форме вроде.

— Иа-а-а?! Это не я тут рожаю!

— Еще нет. Я засекала время между схватками, как на курсах учили. Помнишь?

— Да ни хрена я…

Какие курсы? Я рехнусь сейчас! И это я был тем взрослым, мать его, мужиком, что должен был ее поддерживать и успокаивать? Да я обосраться готов был, стоило ей в машине прикрыть глаза и застонать.

— Лись-Лись-Лись, ты только не смей… Не вздумай, поняла? — Чего несу вообще?

— Все будет хорошо, Антош, — сжала она мою ладонь. Чуть сильнее, чем нужно для успокоения, явно пряча свое истинное состояние. И вот это вот меня отрезвило. Да что я на хрен за истеричка-развалюха? Это ей сейчас и больно, и трудно, и страшно, а она меня успокаивает. Внутри воцарилась тишина, будто кто-то поставил меня на паузу ровно с той секунды, как я сдал свою девочку на руки врачам. Подпер собой стену и закрыл рот, да и сознание тоже, не позволяя в него прорваться ничему. Все, что я хочу услышать, — это то, что моя дочь родилась, а жена в порядке.

Первым примчался отец, конечно, же без моего звонка. Зачем? Он же сто процентов знал больше подробностей протекания Лизкиной беременности, чем я. Хотя ни разу к нам не полез, кроме вопроса с местом родов, за что ему спасибо. И за то, что продавливать не стал. Хотя хотел аж до зубовного скрежета — я видел. Потом маму Роман привез. Вот так и ждем. А за окном светает.

Дверь приемного скрипнула, и в помещении появился Корнилов.

— Могли бы и раньше позвонить, — пробурчал он, не здороваясь, и подпер стену рядом со мной. — Новости есть?

Я мотнул башкой. Стоим. Ждем.

— Так, товарищи родственники, кто тут будет ожидающий Каверин…

— Я!.. — общий хор заглушил голос медсестры, но не смутил ее. Видать, такое ей не в новинку.

— Значит так, у вас девочка, три четыреста, пятьдесят один сантиметр, задышала сама, горластая, как маманя прям, ага, наслушались. Роженица жива-здорова, без разрывов даже и отдыхает, чего и вам советую! Часы посещений с восьми до двадцати, список разрешенных продуктов вон на стенке. Поздравляю!

И захлопнула перед нами дверь, прежде чем кто-то успел что-нибудь сказать.

— Да-а-а-а-а-а! — заорал я, запрокинув голову к потолку.

— Тьфу ты, сын! Я с тобой точно инфаркт заработаю! — потер грудь кулаком отец и тут же присел на своего любимого конька. — Так, а давайте теперь сразу, когда все в сборе, поговорим о перспективах нашей внучки. Как назовем, где будем учить…

Но я не стал их слушать. Походя обнял Корнилова, маму, хлопнул по плечу отца да и пошел на воздух.

Мои девочки. У меня теперь две моих родных девочки. Лись, я тебя так люблю!

Конец

Конец