Глава 2

Матушка Никанора стала частой гостьей. Она, пожалуй, и вовсе не отказалась бы поселиться в особняке, однако здесь Никанор проявил прежде несвойственное ему упрямство и приобрел матушке собственный дом.

Еще один — брату.

И второму тоже. Более того, он готов был приставить их к делу, хотя по собственному признанию его, особыми способностями братья не блистали, но все же родня…

Не важно.

Госпожа Лазовицкая обычно появлялась без предупреждения. Она держалась хозяйкою, всем видом своим показывая, что именно с нею и следует считаться.

Она находила пыль.

И пеняла Анну за нечищенные каминные решетки. Впрочем, только бы за них…

— Пора рожать, — она тыкала толстым пальцем в живот Анны. — А то где это видано… связался на свою голову с пустоцветихой…

И громкий ее голос разносился по комнатам. В такие минуты Анна совершенно терялась. Ей хотелось уйти, запереться в оранжерее, пожалуй, единственном месте в доме, которое Анна могла бы назвать своим, но от госпожи Лазовицкой было не так просто избавиться. И стоило признать, что она была права. Анна давно уж заподозрила, что с нею неладно, но…

С тем, прежним, Никанором она, быть может, нашла бы в себе силы поговорить, а нынешний ее пугал.

Она решалась.

Долго.

Она выбирала момент, а выбрав, сумела сказать:

— Кажется, я… не совсем здорова.

Тот разговор получился недолгим, мучительным, несмотря на то, что Никанор проявил немалое терпение — с возрастом он сделался весьма раздражителен и нервозен, хотя и в прежние годы не мог похвастать легкостью характера. Но тогда…

— Мы найдем лучшего целителя, Аннушка, — он обнял ее, хотя давно уже не прикасался, хотя бы так. — Тебе не о чем волноваться…

…ах, знала бы она…

Боль то стихала, то вновь разливалась жидким пламенем. И кажется, Анна заплакала.

…впрочем, стыдно не было: все одно никто не видит.

К счастью.

Мастер Горский и вправду слыл отличным целителем. Поговаривали, он пользовал даже Его императорское Высочество, которая уродилась на диво слабенькой. Впрочем, сколь правды в этих слухах, Анна не знала.

Слухи ее вообще интересовали мало.

Сам мастер был подавляюще огромен. Ей особенно запомнились светлые глаза и густые брови, сросшиеся над ломаной переносицей.

— Что ж вы, милочка, распечалились? — он говорил громко и трогал лицо Анны теплыми пальцами, которые, казалось, оставляли на этом лице вмятины. — Сейчас мы посмотрим… просто посмотрим… будет немного неприятно, все-таки глубокое сканирование. Но вы же потерпите? Вы умница… что тут у нас? Проклятьице? Не волнуйтесь, мы его скоренько… мы его вот так…

От прикосновений этих в какой-то момент стало жарко.

Невыносимо жарко.

И от этой жары Анна лишилась чувств, чтобы прийти в себя спустя три дня. Она сперва и не поняла, где находится, что это за стерильная комната, пропахшая нашатырем, камфорой и хлором. В ней единственным цветным пятном был букет желтой мимозы, примостившийся на подоконнике. И Анна лежала, смотрела на него, не способная пошевелиться.

Уже потом, позже, заглянул Никанор.

К счастью муж ее не имел дурной привычки лгать для успокоения.

— Не волнуйся, — он коснулся ее щеки, и Анна сумела удержать слезы. — Мы найдем способ. А этого идиота я засужу. Как можно было…

…он говорил что-то еще, зло, раздраженно, и от этого Анна чувствовала себя еще хуже. Конечно, она виновата…

…проклятье…

…дремлющее…

…родовое, вероятно, но здесь целители не уверены, потому как уж больно тонкие материи, тем паче темные, а они к темной силе сродства не имеют, чтобы точно сказать. Но очевидно, что проклятье скрывалось в Анне, дремало многие годы, чтобы очнуться теперь и завладеть ее телом. Оно сковало Анну, позволяя ей лишь дышать да говорить.

В следующие полгода у постели Анны перебывали все мало-мальски значимые целители Империи. Одни наполняли ее силой, другие силу вытягивали, в надежде лишить проклятье подпитки. Третьи пытались говорить с кровью. Иногда становилось легче, но чаще Анна оказывалась в забытьи, чтобы, очнувшись, осознать — проклятье еще с ней.

…куда оно денется, сидит, вцепилось, впилось, мучит.

Никанор, наверное, мог бы отказаться от нее еще тогда. Кто бы осудил? Нет, он бы приобрел ей палату. И личного целителя. С полдюжины целителей, окружив той заботой, которая позволила бы откупиться от совести. В конце концов, все ведь твердили, что надежды нет, что…

…целителей сменили священники и старцы.

Старухи.

Старики, про которых говорили, будто им в наследство осталось что-то этакое.

Одни бормотали молитвы, лили елей, кадили ладаном. Другие шептали, что, дескать, надобно крови и мазали лоб Анны откупною жертвой, и потом, после их ухода, Анна задыхалась от этой кровяной вони, которую ощущала особенно остро. И все, как один, твердили, что надобно к мастерам Смерти на поклон идти. Они, само собой, от исцеления далеки, но, как знать, вдруг да подскажут, что делать…

Если б все было так просто.

Если б…

Никанор пытался. А не выходило. Слишком мало их осталось после той позабытой уж ныне войны, а те кто был, не спешили отозваться на письма.

И не на них одних.

Пожалуй, тогда Никанор вновь осознал, что далеко не всевластен. И что денег одних недостаточно. И Анна не знала, чего ему стоило притащить к ней в палату того паренька.

— Я не уверен, что смогу извлечь его полностью, — он был молод и, будто стесняясь этой молодости, носил черные одежды и волосы красил тоже в черный. А кожу отбеливал, и Анна ощущала запах того, ею же любимого, крема на цитронах. — Слишком старое… наследное.

— То есть…

— Проклинали ее родителей, но что-то пошло не так, — мастер поморщился. — Возможно, проклятье было неоформленным. Случается, когда человек со спящим даром испытывает сильные эмоции. На них он может благословить. Или проклясть. Однако в силу неопытности, проклятье не будет сформировано. Пожалуй, именно поэтому оно и не прицепилось к ауре взрослого… да… скорее всего проклинали вашу матушку, когда она была в положении.

Матушку?

Проклинали?

За что? Что она, потратившая жизнь на посты и молитвы, могла сделать такого?

— Впрочем, это уже не важно, — тонкие пальцы мастера стиснули виски. А светлые глаза его оказались близко… так близко, что Анна испугалась. Никто и никогда прежде не смотрел на нее так пристально. — Подробные проклятья тем и опасны, что нельзя предугадать, во что они переродятся.

— Вы можете его снять?

Никанор держался в тени.

Он редко появлялся, то ли стесняясь Анны, то ли собственного здоровья. А может, как обычно, был занят.

— Я попытаюсь, — ее отпустили. — Но вы должны понимать, что тьма в ней обжилась давно. Она росла. Она развивалась. Она пустила метастазы… это сродни раку. Думаю, вы понимаете, о чем речь.

Анна понимала.

И надежда, слабая, ибо к тому времени она почти перестала надеяться, умерла. Значит…

— Я предлагаю действовать постепенно, — сильные руки перевернули ее на бок, и Анна не успела возмутиться, как пальцы некроманта прошлись по позвоночнику. Каждое прикосновение вызывало боль.

Острую.

— На первом этапе мы иссечем тело проклятья, — некромант задержался на уровне шеи. — Вот здесь… полагаю, тут основной узел. Я постараюсь удалить его, но будет больно. Если все пройдет удачно, к вам вернется способность двигаться.

Он поглаживал шею ласково, и тьма отзывалась. Теперь Анна ощущала ее в себе, плотный темный ком, который сдавил позвоночник.

— Затем я перерублю каналы, которые питают проклятье силой, и поработаю с метастазами. Нам ведь не нужно, чтобы болело сердце? А там… будет видно.

— Вы сможете убрать все?

— Я постараюсь, — ее положили и, приподняв, подтянули выше. Сунули под спину подушку. Поправили одеяло.

— Но…

— Это старое проклятье. И тьма будет недовольна.

Он смотрел на нее с сочувствием, молодой мастер Смерти, имени которого Анна не знала.

— То есть, вы не уверены.

— Не уверен. Более того, весьма высока вероятность, что что-то пойдет не так. Вы можете не выжить.

— В таком случае…

— Нет, — прежде Анна не решалась возражать супругу. Да и не только ему. — Делайте.

— Анна…

— Я не хочу и дальше так, — она нашла в себе силы посмотреть на мужа. И даже выдержать его взгляд. — Я не хочу ждать, когда я… сколько мне осталось. Оно ведь убьет меня. Рано или поздно. Так лучше рискнуть…

Ей было сложно говорить, и она сорвалась на шепот.

И слезы.

…было и вправду больно. Она ощущала и тьму в себе, и пальцы некроманта, вдруг превратившиеся в ножи. Она слышала запах собственной крови, такой острый и… гнилой.

Она бы кричала от боли, если бы могла кричать.

Но ее обездвижили. А потом, в какой-то момент, когда боль стала совсем невыносимой, некромант наклонился к ее лицу и сказал:

— Уже почти… оно злое, да… и вы молодец. Вы очень сильная женщина.

Она?

Она всегда была слабой.

…в тот раз удалось убрать центральный узел, и Анна действительно смогла шевелить, правда, лишь руками, но и то было почти счастье.

— Оно куда сложнее, чем я предполагал, — теперь мастер Смерти появлялся ежедневно. Он садился на постель и брал Анну за руки. Он гладил ее запястья, успокаивая, а потом делал надрезы, и темная густая кровь стекала в хромированный лоток. Это тоже было больно, но мастер разговаривал.

Он рассказывал о том, что в театре поставили новую оперу, которую уже окрестили скандальной, потому что там есть пара весьма откровенных сцен. И вовсе не понятно, как цензура эту оперу пропустила. Хотя, как по его мнению, так в женском теле нет ничего похабного, особенно, когда это тело упрятано за кисейными завесами.

О соловьях.

И подорожавшем мёде.

Велосипедах, заполонивших улицы, и новом самоходном экипаже, представленном на Большой технической выставке, который от прежних отличался способностью развивать просто-таки умопомрачительную скорость. Анне доводилось ездить в подобных экипажах?

Ах, у нее свой имелся… чудесно.

Иногда мастер говорил и о проклятье.

— Оно растет, пусть и медленно, — признался он однажды. После лечения мастер Смерти и сам походил на смерть. Он становился бледен и без своего крема, а лицо его характерно заострялось, как если бы мастер маялся животом. И дышать он начинал чаще.

Одежда его пропитывалась потом, а на висках вздувались сосуды.

— Когда вы окрепнете, мы попробуем убрать еще кусок. Чем меньше тьмы в вас останется, тем медленней она будет восстанавливаться.

— Спасибо.

— Не за что, — он поднялся. — Ваш муж хорошо мне платит.

Анна склонила голову. Теперь она могла это сделать, а еще могла держать книгу. И есть сама. И наверное, одно это было уже чудом.

…следующая операция прошла осенью. Анна помнит, как, лежа на столе, смотрела в окно, на старый клен, пересчитывая листья.

Семь красных.

Пять желтых. А вот тот, который прилип к стеклу, он и красный, и желтый.

…было больно. Гораздо больнее, чем в первый раз. И боль эта длилась, длилась, а пальцы мастера ощупывали ее позвоночник. Теперь Анна ощущала и его, весь, словно нарисованный в анатомическом атласе. Но она просто лежала и терпела.

Считала листья.

И думала о том, что когда-нибудь мука закончится. Когда-нибудь все заканчивается…

— Боюсь, — мастер Смерти выглядел хуже обычного. — Вы просто не выдержите. Нужен перерыв.

Анна смогла чувствовать ноги. Она бы попыталась встать, но понимала, что время, проведенное в вынужденной неподвижности, не могло не сказаться на ее организме. Ее ноги выглядели худыми и откровенно уродливыми — она, сняв одеяло, пристально разглядывала их, удивляясь, что прежде не обращала на них внимания.

— Разве проклятье не вырастет?

— Вырастет, но не до прежнего размера, — он сидел на кровати, будто в палате не было иных стульев. — Мы проведем еще несколько сеансов, убирая малые остатки из крови. Но вот остальное… перерыв не менее года. Ясно?

— И она выздоровеет? — Никанор смотрел на мастера неодобрительно.

— Нет.

— То есть?

— Даже если убрать проклятье, ее организм не восстановится. То есть, в какой-то мере восстановится, однако избавиться от всех последствий воздействия просто-напросто невозможно.

— Родить она не сможет?

— Даже… если у вас получится забеременеть, — мастер говорил с Анной, будто не замечая Никанора. — Что само по себе будет… сложно, так вот, эта беременность вас убьет. А ваш ребенок вполне вероятно родится… не совсем здоровым.

Она это знала.

Но все равно отвернулась к окну: там, в больничном саду, догорала осень. Золотые слезы берез и паутинка, запах дымов, доносившихся, когда в палате открывали окно. А на подоконнике, в пузатой вазе, астры…

— Мы найдем выход, — сказал Никанор, когда мастер удалился.

Обычно он уходил раньше, а то и вовсе не появлялся, полагая, верно, что в присутствии его нет нужды, но в этот раз остался.

И взял Анну за руку.

Погладил похудевшие пальцы, остановившись на безымянном. Кольцо с Анны сняли, потому что пальцы эти истончились, и золотой ободок совершенно не удерживался на них.

— В конце концов, ты просто признаешь ребенка…

— Какого?

— Какого-нибудь.

Почему-то сейчас ей вдруг стало важно знать, куда подевалось ее кольцо. Никанор, когда заработал первый миллион, преподнес ей чудесное, сплетенное из золотой проволоки, хрупкое и одновременно удивительной красоты, но она все одно предпочитала старенькое.

— Ты дашь мне развод? — спросила Анна, решившись сразу и вдруг.

— Что?

— Ты ведь меня не любишь.

Она вглядывалась в родное некогда лицо, еще надеясь уловить тень эмоций. Вот недовольно поджатая губа. И морщины на лбу. Морщин много, но не в них дело. Это лицо за годы стало будто тяжелее, а черты — крупнее.

И сейчас Никанор как никогда походил на батюшку.

— Какое это имеет значение…

— Для меня — огромное, — она все же удержала ускользающую его руку. — Мы… мы стали слишком разными. Тебе нужна другая жена. Та, которая будет соответствовать твоему статусу. Я… меня утомляет все эти светские игры. Я благодарна за все… действительно, благодарна. Но…

Вновь у нее не получилось отыскать слова.

Никанор помрачнел.

И не ушел.

— Я не хочу тебя бросать.

— Ты и не бросишь.

Его ладонь прижалась к щеке.

— Аннушка…

— Ты давно не называл меня так.

— Когда мы потерялись?

— Не знаю.

— Может…

— Нет, — Анна потерлась об эту ладонь. — Не надо лгать. Не себе. Ты не сумеешь отказаться от своей работы. Ты ее любишь. И все, что построил… и наверное, это правильно. Я не хочу, чтобы ты был несчастен.

— А ты?

— В том доме я не была несчастной. И не была счастливой, — наверное, именно боль, вдруг очнувшаяся, позволила ей говорить так свободно, без оглядки на приличия и собственные страхи. — Я… я не хочу туда возвращаться.

Начался дождь.

Анна слышала его, шепот-шелест, слабые касания к оконному стеклу. Будто осень желала подсмотреть, что же в палате происходит.

— Хорошо.

Почему-то стало обидно. Неужели Анна ждала, что Никанор станет ее отговаривать? А он будто вздохнул с облегчением. И отстранился. И сказал:

— Не переживай. Я прослежу, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Какой из домов тебе оставить? Я предложил бы тот, который…

— Не здесь. Я бы… уехала к морю… какой-нибудь небольшой городок, чтобы без суеты и… оранжерея. Ее ведь можно будет перевезти?

— Можно, Аннушка… конечно, можно. Я дам поручение, пусть посмотрят, что имеется. И содержание определю. И лечение… пусть доводит до конца, хорошо?

…спустя три дня появился поверенный, молодой солидного вида человек, который на Анну поглядывал искоса, стесняясь то ли ее немощности, то ли собственного любопытства. А может, удивительно было ему, что кто-то добровольно желает уехать из столицы.

Дома она перебирала долго.

Слишком они были… слишком.

Большие.

Роскошные.

Величественные, многие — с историей, и все до одного неуловимо похожие друг на друга. Неуютные. И Анна вновь и вновь объясняла, но… ее не слушали.

Или слушали, но не слышали?

— У меня в Йельске тетка жила, — мастер Смерти сцеживал посветлевшую кровь, и с каждым разом Анна ощущала себя одновременно и более слабой, и более живой. — Отличный городок… на Свяржиной косе расположен. Там курорты, но Йельск в стороне будто бы. Помню, милое местечко, такое провинциально-уютное. Море, воздух отличнейший, а главное, покой. Так вот, тетка у меня преставилась еще два года тому, а дом остался. Если хотите, принесу бумаги.

— Принесите.

Пожалуй, он понимал Анну лучше, чем она сама.

Дом был…

Именно таким, как нужно.

Два этажа и огромный сад, несколько заброшенный по виду. Белый забор, слегка покосившаяся калитка. Терраса. Красная крыша…

— Забирайте, — сказал мастер Смерти, а Анне подумалось, что знакомы они давно, но имени его она не знает. — Мне он без надобности.

Он сам оформил дарственную.

— Поверьте, за те деньги, которые платит мне ваш супруг, я куплю себе не один дом. Когда станет нужно.

…а вот Никанор был недоволен.

— Ты и вправду собираешься поселиться в этой… развалюхе? Анна… — правда, он тут же замолчал. — Ты хорошо подумала? Впрочем… ладно… я отпишу в собственность еще пару домов. Если вдруг передумаешь.

…два доходных, расположенных в центре столицы, а потому весьма себе прибыльных. Особняк в приморском городке, пользовавшимся немалой популярностью в летнее время.

Три миллиона рублей на счету.

Трость.

Первый шаг, который дался нелегко. Горький воздух. Ноющие руки, не способные управиться с иглой, но Анна все равно мучила вышивку, потому что так нужно. Пальцы стоит разрабатывать.

…бумаги, которые принесли в палату.

Договора.

Отказы от претензий.

Соглашение… шепот медсестер, что Анна глупа, она могла бы получить половину состояния…

…ей удалось дойти до подоконника и коснуться астр. Бархатные мягкие лепестки, которые ластились к пальцам. Астры пахли пылью и больницей.

Ремонт в ее доме, который оказался староват, а потому в нем перекрыли крышу, обновили стены и поставили новые трубы, а с ними — и нагреватель.

Подъемник на второй этаж.

— Не спорь, — теперь к Никанору вернулась прежняя властность. — Тебе будет тяжело ходить по лестнице…

…оранжерея, которую разобрали и перевезли. Наверное, проще было бы возвести новую, но Никанор держал слово. С оранжереей переехали и растения, многие, правда, не перенесли болезни Анны, но…

…она сумела выйти из палаты.

Теперь мастер Смерти появлялся раз в неделю. И крови забирал не так много. Он же принес горькие черные капли, которые Анна должна была принимать ежедневно. От капель во рту надолго оставался весьма гадостный привкус, но зато боль отступала.

— Не обманывайтесь, — он всякий раз ощупывал ее позвоночник. — Это временное облегчение… жду вас весной. Попробуем снова…

…до весны она жила в столице.

В собственном доме, скрываясь и от газетчиков, и от света, который всколыхнула удивительная новость: Лазовицкий, тот самый Лазовицкий, ищет себе новую супругу.

Это было… тоже больно.

Впрочем, душевная боль неплохо уживалась с физической. А после новой операции ходить стало легче…