Глава 31

Клим – Подъем! – отец вышибает ногой дверь моей комнаты. – У тебя же сегодня день рождения? Сажусь в постели. Спина все еще болит после вчерашнего «воспитания». Странно, что этот монстр помнит дату моего рождения. – У меня для тебя подарок. Одевайся. Свожу к мамаше и брату. Увидишь, что я сдержал слово. И им сейчас лучше, чем до этого. Впервые за долгие месяцы избиения и насилия в моем сердце вспыхивает надежда. Я быстро собираюсь, вроде бы и спина уже не так сильно болит. И отца прикончить не так хочется. Лишь бы увидеть мою семью. Настоящую. Услышать голоса матери и брата. Об этом я мечтал с самого первого дня в этом доме. Взрагивая от каждого взгляда отца-садиста. Обедая в одиночестве. Видя, как слуги перешептываются и смотрят с жалостью. Нахуй мне не нужна их жалость! Я убью этого ублюдка и выберусь отсюда. – Долго ты там? – орет отец с первого этажа. – Дома будешь сидеть! Все слуги тут же ныкаются по углам. Я чувствую их страх. За эти годы я отточил свои инстинкты. Человеческого во мне осталось совсем немного. И я закрыл это на прочный замок. Сажусь в машину отца. – Рад, что ты стал вести себя хорошо, Клим, – сухо заявляет это ничтожество, – сегодня особенный день. Молчу. Я весь в нетерпении, но на лице это не отражается. Папаша ненавидит эмоции. Говорит, что его наследник должен вымарать из себя все человеческое. Едем по новой платной трассе. Отец в прекрасном расположении духа. Въезжаем в деревню. На месте старых домов стоят шикарные особняки. Сердце заходится. Делаю глубокий вдох. Отец бросает на меня суровый взгляд. Отвечаю спокойно. – Приехали. Выходи… Выскакиваю из машины. Осматриваюсь, ожидая увидеть красивый дом. Услышать строгий голос матери и озорной смех брата. Но вижу… Пепелище. – Вот, Клим. Мой последний урок тебе, – отец пинает меня в спину, я падаю прямо на дорогу, – надежда – это дерьмо собачье. И ее нужно выкорчевывать всеми возможными способами. Нос и рот наполняются пылью. Я вскакиваю, сжимаю руки в кулаки. Бросаюсь к тому, что осталось от моего родного дома. Сгоревшие руины уже кое-где заросли сорняками. Падаю на колени. – Ты обещал… ты сказал… – задыхаюсь, пока во мне умирает последняя частичка света. – Я не обманул. Сейчас им лучше, чем до этого. Вставай, щенок! До волка тебе еще срать и срать, – отец хватает меня за волосы, дергает, – лишние привязанности вредны. Они тянут тебя на дно. Встаю. Не издаю ни звука, хотя внутри у меня кровавое месиво. Шок, боль, растоптанная надежда. – С днем рождения, – скалится отец, – надеюсь, ты усвоил мой урок… – Еще налей, – толкаю толстый стакан к барменше, – двойной Макаллан…, а лучше тройной. Все равно это дерьмо меня не возьмет. Перед глазами до сих пор стоит испуганный взгляд Янки. Ее бледное лицо. Она слишком глубоко пробралась. Под кожу ко мне, блядь! С ума сводит. А это ее тепло… нахуя? Зачем пинать труп? Но нет, она еще набор экзорциста притащила! Этими своими глазами огромными! Губами… нежностью и вниманием. Разворачиваюсь и осматриваю посетителей бара. Почему-то именно сегодня мне хочется надраться и подраться. – Тебе не хватит, родной? – рыжая пышка-барменша с сомнением смотрит на меня. – Иди-ка ты домой к жене… проспись. Поднимаю на нее взгляд. Она аж вздрагивает. И говорить ничего не нужно. – Поняла, сейчас все будет… – уходит. – Ты бы на горячительное не налегал, Уолс, – рядом садится Мартынов, – импотенцию заработаешь, малышка Чикина убежит к Горцеву. Он мужик бодрый. Я слышал, по утрам бегает. – Чего тебе? – хриплю. – Пришел морали читать? Что ты вообще тут делаешь? Следишь за мной? – Я слежу за безопасностью Чикиной. Она живет у тебя. Связь улавливаешь? – Ты ее трахнуть хочешь, – рычу, – не пизди мне. – А тебя это задевает? На самом деле я просто предложил сделку. Яна в качестве официальной жены мне подходит. Можешь ее трахать, сколько влезет… – Блядь, ты меня заебал! – спрыгиваю с барного стула, хватаю Мартынова за грудки. – Прекрати говорить о ней, как о вещи! О сделке! Трясу его. – Эй, мужик, – ко мне подбегают с соседнего столика, – оставь его. И лучше иди проспись… – Что ты сказал? – бросаю побелевшего Мартынова, сжимаю руки в кулаки. – Повтори. Я никогда не устраивал драк. Всегда взвешивал все «за» и «против». Действовал с ледяным спокойствием. Даже убивал, не испытывая никаких чувств. А сейчас внутри аж горит все. Требует выхода. И это все она. Она сделала это со мной! Удар в лицо первому. Затем второму. Свалить троих? Да запросто! Мартынов охреневает, затем падает на пол ползет к ближайшему столу. А я выпускаю все, что накопилось. Опустошаю переполненную чашу терпения. И в итоге мы с Мартыновым оказываемся в отделении полиции за решеткой. – Вот ты скажи мне, – он касается сломанного носа, – какого хера полез драться, Уолс? А я улыбаюсь. Внутри совершенно пусто. Лицо болит от синяков. Кажется, мне сломали пару ребер. На губах привкус крови. Еще я скучаю по своей принцессе. И чувствую вину перед ней. Наверняка Янка места себе не находит. Ладно, чуть передохну и вернусь к ней. – Так нехуй было вылезать. Сидел бы себе под столом, – скалюсь, – раз драться не умеешь. – Не думал, что умеешь ты, – он серьезно смотрит на меня, – Уолс, которого я знаю, никогда бы не стал марать руки об каких-то доходяг из бара. – Все меняется… – Эй, красавцы, – дверь камеры открывается, жирный мент крутит на пальце ключи, – за вами тут папашка приехал. И ржет. У меня нет желания бить рожу менту. Себе дороже. Но за эту шутку он потом ответит. Запоминаю фамилию на бейджике. Мы выходим. На скамейке сидит Мурад. Увидев нас, устало вздыхает. – Забирайте, – толстый мент скалится. – Пошли, – Горцев осматривает меня, – пора домой, Клим.